Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

Имир должен был её простить! Просто обязан! Ну чего ему дуться, в конце концов? Зачем своевольничает? Она же логично ему всё тогда объяснила! Выпендривается, что ли? Непонятно, беснуется или нет. Какого чёрта пялится и молчит? Что за издевательство!

Люба недоумевала, мучилась. Василий Михайлович всегда маму прощал, что бы она ни исполняла – любые её выходки. Это нормально и правильно со стороны мужчины, так ведь? Любовь разве не такая? Неужели Имир не любит? Получается, наврал?

Прошла ещё неделя, и недоумение переросло в злость. Ибрагимов оказался перед ровесницей виноватым во всех смертных грехах, строптивым зловредным потребителем её души и тела. Устав недоумевать, злиться и метаться, поняв, что ни наказания, ни травли, ни расправы можно не ждать, старшеклассница успокоилась, остыла – и затосковала.

Тоска стала для девушки на семнадцатом году жизни совершенно новым чувством. Ни терзания по Сэро, ни страдания из-за изгойского положения в 10 «А», ни уныние из-за невозможности быть среди ровесников своей – ничего из ранее изведанного не походило на то, что клубилось внутри её груди и сводило с ума.

Шаг за шагом Поспелова прокручивала в мыслях их ссору: выражение лица Имира, его позу, жесты, мимику, слова. Всё было будто недосказанным. Тихоня не слышала учителей, родных, не могла читать книги, не обращала внимания на суету вокруг – ум занимала только неожиданная перепалка из-за пресловутых поганых засосов, когда она, вдруг потеряв рычаги управления, перестала рулить отношениями.

«Даже не ударил. Почему? – переживала девушка. – Лучше бы врезал! Так бы было всё понятно. Думаешь ли ты обо мне? Или любовь прошла – завяли помидоры? Какого хрена я вообще из-за тебя парюсь?!»

И действительно – какого? Поспелова так мечтала избавиться от Имира, так упрямо грезила его близнецом, втихаря пускала слюни по Денису, но при всём этом вменяемых объяснений своему новому состоянию подобрать сейчас всё равно не могла.

Если бы Имир замахнулся, распустил руки, у Любы нашлось бы гораздо больше поводов пожалеть себя, пострадать от поворотов внезапной горькой судьбинушки, а заодно избавиться от анализа своих поступков и вытекающего из этого самобичевания. Но Ибрагимов повёл себя нестандартно, совсем для неё не знакомо. Это девочку пугало, путало, сбивало с панталыку.

Пришла очередь Любы вспоминать все мгновения, пересечения, встречи и разговоры, что случились между ней и отличником. Она думала, разбирала и приходила к новым и новым выводам.

Имир за год знакомства ни разу её не унизил, не ткнул носом в недостатки, не распустил руки, не высмеял внешний вид или образ жизни, не попрекнул, не солгал. То, что с лихвой позволял Сэро, от отличника не перепало ей совершенно. И Люба по неразумению, привыкнув с детства получать тычки да пинки, приняла такое отношение за слабость.

«В нашей паре трындела я одна. Ты слушал и поддерживал, а я, дурёха, наглела и крепче взбиралась на твою голову. Каких сил тебе, Имир, стоило выдерживать мою болтовню изо дня в день? Как ты мог быть настолько терпеливым? Да родная мать в жизнь не слушала меня дольше, наверное, десяти минут! Господи! Кажется, я скучаю».

В конце августа парочка на крыше сарая глазела на темнеющее небо, на котором бледными огоньками загорались холодные звёзды.

– Как ни объясняй, стоит на своём! – скулила тихоня, положив голову юноше на плечо. – Упрямая, как ишак! Вчера у Лосевых опять шантрапа бухала! Пипец полный! Я в сортир выйти боялась, потому что через рабицу алкашня пялилась так, будто бесхозную цистерну с водярой спалила! Говорю: «Когда забор нормальный сварим?» А она мне, знаешь, что?.. «Нет смысла», бла-бла! «Лоси дырочку просверлят, чтобы следить, а мы и знать не будем». Типа «хоть видим, что соседи у себя на участке воротят»… И на кой оно надо, бухой цирк изо дня в день лицезреть?

Имир, рассмеявшись, поцеловал её в макушку.

– Люба, ты не перекроишь маму, не переделаешь. Она видит мир, как привыкла. Каким его знает, как умеет.

– И в чём проблема разуть глаза пошире?! – перебив, психанула сверстница.

– Ни в чём. Смотри. – Отличник показал подруге надкушенное яблоко. – У него ни один бок на другие не похож. Так и взгляд на мир. Смотришь на яблоко с этой стороны – румяной и гладкой – и кажется, будто мир соблазнительный и вкусный. Кто-то пялится на хвостик от ветки – и видит глубину, в которой, если спуститься, можно найти семена. А твоя мама глазеет, к примеру, вот сюда!

Юноша подсунул плод поближе к Любе.

– Разглядела? Червоточина!.. Вот и Александра Григорьевна её нашла, таращится туда и таращится. Дрожит со страху, боится, но и взгляд оторвать от лунки не может.

– Почему?

– А вдруг червяк-подлюка выскочит, схватит острыми зубищами и утащит в дупло?

– Ах-ах-ха! Проще свалить и пялиться в другое место!

– Тебе проще, а старших не перекроить. По своим предкам сужу. Знаешь, каких усилий стоило Сэро нашу маму убедить на рынке торговать? И представить не сможешь! А моя-то мать помоложе твоей лет на двадцать!

– Значит, твоя всё же захотела!

– Захотеть – одно. А вот решиться, Люба, другое! Не суди свою маму. Если она выбирает искать беду в гнезде червя – значит, было за спиной немало плохого опыта.

Имир оказался единственным верным слушателем не только её грустных исповедей. Ему девушка доверила мамины детские воспоминания, которые до этого бережно хранила в своей душе. Брюнет искренне сочувствовал Александре Григорьевне, послевоенному ребёнку, потому что понимал, отчего женщина видит мир сквозь кривое грязное зеркало.

Очнувшись, Поспелова вздрогнула. Панцирная сетка заскрежетала. «Ну и ну! Кряхтит, как старая бабка! Сколько лет развалюхе? Точно в предки мне годится! Как мы с Имиром умудрялись на древней черепахе не создавать шума?» Школьница крепко обхватила себя руками. Она соскучилась по объятьям цыгана, по его нежным прикосновениям и ласковому взгляду.

«Было столько возможностей узнать тебя, расспросить, выпытать, разговорить! Но я не задала ни одного вопроса. Ни разу не спросила тебя о тебе. Почему? Что за помои бултыхались в моей черепушке? Такой был жирный, смачный шанс стать первой, кто смог бы заглянуть в тёмные уголки твоей души, а я палец о палец не ударила! Детство твоё?.. Нафиг! Так, какие-то обрывки да крохи, которые ты едва успел вставить в моё пустозвонство. Жизнь в Сибири? Тоже ни хрена!.. Семья, родня, друзья? Опять хрен там плавал!.. Да что ты за эгоистка, Люба?»

Ибрагимов ничего сверстнице не навязывал, не диктовал, не контролировал. Комментарии толком не отпускал. Даже