Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа
На ум выплыла сцена двухлетней давности. Восьмиклассник Сэро насмешливо поучает лучшего друга: «Любую можно купить за Чупа-чупс, Денисыч! Улыбнись, впарь в уши хрень, посвети капустой – и девка пойдёт за тобой за первый попавшийся угол! Думаешь, прям отплясывать надо? Хрен там плавал! Либо нравишься, либо нет. Приглянулся – своего не упускай!»
Повеса относился к девушкам, как к половым тряпкам, дабы доказать, что он не второсортный человек, а редкий эксклюзив, который сложно ухватить голыми руками. Ему нравилось унижать ровесниц, бросать после контакта, чувствовать себя значимым и непобедимым. Тем, кто не привязывается и в отношениях не нуждается.
Всё перевернул с ног на голову злополучный урок химии. Когда Сэро столкнулся с Поспеловой, то сразу зацепился. Налип, как и Имир, правда, на четыре годика позже. Отличник тихоню заинтересовать не смог, как ни пытался. Зато повесу нелюдимая школьница заметила, чем изрядно потрясла неудачливого второго брата. Завертелось-понеслось! Имир уступил, отошёл в сторону, но, помня «подвиги» близнеца в интригах с противоположным полом, держал руку на пульсе.
Имир прикрыл глаза. Воспоминания неслись туманным болючим шабашем. Вот год назад Сэро, увидев, как сбежавшая тихоня, воровато оглядываясь, пересекает мост, моментом срывается, бросает его и Пашу, чтобы нагнать беглянку.
«Кто бы мог подумать! Сэро мчится догонять! Обалдеть! Моя вина. Сам хорош. Не впарил бы, чья Поспелова дочь и какие отношения между нашими семьями, братан бы не попёрся налаживать контакт. – Имир огорчённо нахмурился. – Сам подсунул ему Любу! А потом постоянно его толкал ей в лапы!»
– Григорьевна – ещё та горилла бешеная! Дочке пискнуть нельзя! Я в ахере! Домострой голимый! Что за семейка дремучая? – впечатлялся повеса прошлой осенью, выдавив на щётку немного зубной пасты.
– Это чтобы нечистые на лапу засранцы до девчонки не добрались и в душу не нагадили! – Отличник вылез из ванны и укутал распаренное тело в банное полотенце.
– Даже и не думал! – картаво пробубнил Сэро ртом, полным пены.
– Верняк, что не думал! Сначала бы отжёг, а потом поминай как звали! Предки чуяли, что ты на девку глаз положишь, а потом додумаешься осквернить их бесценное сокровище…
Братья переглянулись и весело заржали.
– Да, есть и такие мамашки, братуха! – добавил умник. – Затуркают дочек, загоняют придирками и упрёками, лишь бы самим крепко по ночам спалось, а потом руками плещут, почему доченьке под сорокет, а ни замужества, ни внучков на горизонте!
Имир помнил, сколько они с братом обсуждали Любу. Сколько мыли кости Александре Григорьевне. Сэро, не зная о чувствах близнеца, щедро делился наблюдениями: высмеивал, ругался, плевался, глумился, не понимал. Будущий медалист внимательно слушал и не скупился на комментарии: отстаивал, пояснял, сочувствовал, стыдил – и тихонько направлял, предлагая увидеть каждую ситуацию под новым углом.
– Во дурная! С каждым днём всё веселее!
– Знаешь, почему она облюбовала чердак и подвал? – сухо ответил хохочущему брату отличник. – Потому что её с мальства запирали дома одну. На весь день. Ни телика, ни родни, ни компании. Ходишь по пустой огромной хате и кукуешь.
– Ну и что?
– Ничего, Сэро. Жаль, что наши тебя малым одного в квартире не бросали. Понятливее бы стал. Влезь в её шкуру – может, до чего и додумаешься!
Брат хмурился, примерял – и теплел. Имир лишь один раз не смог продавить его. Когда Сэро знатно охренел от её исповеди насчёт посоветованных матерью гулек за спиной предполагаемого олуха-муженька. Повеса категорически не принял никаких оправдательных версий в адрес товарного кассира и преисполнился навсегда к последней глубоким отвращением.
«Любу ты за Чупа-чупс не купил. Но тем не менее всегда чуял подвох. Видел гнилое нутро. Ловил чётко там, где был слепым я. Принимая тебя за чёрствый сухарь, я впаривал обратное, переубеждал, потому что жалел её и думал, будто знаю лучше. Хотя, мля, опять сам себе заливаю! Ведь всегда в неё верил! И ей верил, как ангелу Божьему. Идиот! – Юноша, не выдержав собственных эмоций, машинально сел в кровати. – Ты сразу просёк подлую фишку во имя сохранилова «светлой масти» и оправдывать не стал. Зато я обелил мамашку и выпутал дочку. Вот и получил заслуженную плату по счетам. Хорош, нечего сказать!»
Весь год, вплоть до роковой весенней встречи на обочине, Имир метался между Любой и Сэро. То не понимал, что между ними происходит. То подмечал взаимную симпатию и отодвигался в сторону. Обнаруживая, что повеса такой же поверхностный, равнодушный и ветреный, делал решительные шаги к Поспеловой – и натыкался на безразличие. Любе было пофиг на Имира, пока Сэро то клал на неё, то резко оживлялся и начинал мутить воду.
Отличник то боялся влезть и всё разрушить, то убеждался в обратном, действовал – и опять терялся. Выбрать брата – проворонить шанс на Любу. Выбрать Любу – нажить в брате врага. Сэро от прямых разговоров про чувства к ровеснице искусно отмораживался, оставляя близнеца с дурацким послевкусием неопределённости. А в растерянности Имиру пребывать как раз-таки не нравилось. По жизни прямой, жёсткий и напористый, он принимал мучительные решения, наступая себе на горло, – аккуратно подталкивал повесу к девочке, надеясь, что она будет счастлива, раз выбрала его шальную копию.
«Сколько раз я впаривал, мутил воду, типа это ты выбираешь Любу и шагаешь ей навстречу, только мол не признаёшься! – Имир лёг. Осеннего холода разгорячённое тело не ощущало. – Опять у меня забрали моё. Вечно мне не принадлежит то, что я больше всего хочу. Иногда понятно как белый день, что я тебя, брат, ненавижу. И завидую. Тебя не покалечило, как меня. Ты запросто светишь голой грудью, не паришься, не подбираешь манатки, девок на раз-два тащишь. Пусть мне не нужны все – только одна. И то мимо. Что ж! Сам кашу заварил – сам и расхлёбывать буду».
Из закоулков памяти показалась ещё одна сцена. Двор, навес. Сэро бьёт грушу. Имир отжимается на расстеленном одеяле.
– … корявая блевотина моргалы как выкатит! Пялилась так, словно сам Сатана к ней из пекла припёрся! Любка – в истерику! Тут следом это хрючево стадом прискакало! Нежданчик случился, однако! 10 «А» – психопаты отбитые!
– Ожидал чего-то другого? – Отличника вдруг осенило: – А почему эта дурашка вообще вас спалила? Вы же за колонной сидели, верно я услышал?
Повеса на секунду завис, изменившись в лице. Этого