Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

– Удобно ты устроилась! И под дуру хорошо косишь! Хватит! – Имир, не помня себя от гнева, грубо отпихнул её. – Друзья, мля, не ставят на шее засосы! Ты гуляла со мной, преданно заглядывала в глаза, а сама параллельно мутила с Коробкиным! Ну и гадина же ты!

– Имир, пожалуйста!!! – взмолилась школьница. Слёзы брызнули из её глаз горючей волной. Она не знала, на что сейчас надеялась и как ей развернуть время вспять. Как всё исправить, если переступил за черту дозволенного, а назад дороги нет. Руки по привычке потянулись обнять бывшего любовника.

– Пошла ты! – старшеклассник с отвращением оттолкнул её. – Крутишь за моей спиной с моими же приятелями! Сначала Паша, теперь Ден! Впарила мне, что боишься матери, что хочешь быть вместе – враньё! Одно враньё! Он тебя тоже жарил, да?!

– Нет, Имир! Зачем же так?!.. Мы дружили, говорю правду! Не вру, отвечаю! Просто поцеловались на мою днюху! Случайно! Он меня на дискач в соседний город возил! Выпили лишнего, и Ден воспользовался…

Увидев, как почернел отличник, тихоня сообразила, что лучше бы ей заткнуться, чем продолжать сочинять на ходу. Оправданий её поведению не было и быть уже не могло. В таком состоянии она видела выдержанного Имира впервые. Будущий медалист в гневе был в тысячи раз страшнее, чем его повеса-брат.

– Праздновала с ним, значит? – Голос его охрип от настолько унизительной пощечины по мужскому достоинству. – Сказала же тогда, что у тебя дел по горло. Что не можешь со мной в ресторан пойти. И подарков от меня никаких тебе не надо. А с ним запросто в чужой город свалила? Ну ты и вертихвостка!

– Имир, пожалуйста, прошу, прости! – Люба зарыдала. – Я…

– Пошла нахер отсюда!!! – перебил её взбешённый юноша. – Выметайся вон! Из моего дома! Из моей жизни! И никогда больше не смей приближаться ко мне! Ненавижу!!!

– Имир…

– Катись! – Отличник схватил её за руку и грубо поволок по коридору. Выпихнув рыдающую тихоню за входную дверь, он захлопнул её с треском так, что окна в веранде задребезжали.

Поспелова уже спустилась босиком по ступенькам во двор, как дверь снова открылась и на асфальт, прокувыркавшись в воздухе, брякнулись её кроссовки, вышвырнутые с негодованием прочь. Люба подняла их, обулась и без промедления удалилась с территории проклятой бабы Ганны.

Было давным-давно за полночь. Серебряный лунный свет прокрался сквозь оконное стекло, чтобы оставить бледные свои блики на светлых обоях, старенькой прикроватной тумбе, выцепить из темноты тканный вручную половик. Осенний прохладный ветер врывался погостить в открытую форточку, колыхал занавески, освежал спальню.

Имир слышал, как крепко-накрепко дремал у стены напротив его непоседливый брат. Кровать повесы полностью утонула в глухом полумраке. Молодое тело, провалившись в глубокий сон, сладко посапывало да изредка что-то бормотало в забытьи себе под нос.

Отличнику не спалось. Сна не было ни в одном глазу. Ошалелые мысли буйным хороводом плясали в голове, вырвав его с корнем из привычного хладнокровия и непоколебимой выдержки.

Ссора с Поспеловой была ударом ниже пояса. Лёжа в кровати, казавшейся неудобной, в которой он ещё днём миловался с любимой, Имир всё плутал в думах и плутал, завидуя беспечному близнецу, видевшему, наверно, уже десятую дрёму.

Сэро был честен, когда говорил, что лицезрел брата плачущим всего два раза: в детском саду и в ожоговом отделении. Этой ночью Имир плакал в третий раз за всю свою короткую жизнь. Плакал тихо, незаметно, едва всхлипывая, пока соленые слёзы, что больно жгли чёрные глаза, текли тонкими ручейками по смуглому красивому лицу. Плакал отличник и радовался, что никто не увидит слабости, которую сдерживать не было никаких сил. Рухнули надежды и ожидания. Цыган в немом плаче злился и упрекал себя, что позволил оступиться и совершить настолько глупую ошибку.

Ясен пень, она его не любит. И не любила. Почему он так по-дурацки попался? Куда смотрел? Хотя понятно куда – ей под юбку. Нет смысла себя обманывать. Всё знал, понимал. Люба тысячу раз оставляла подсказки. Прямым текстом говорила, что не хочет ходить вместе, видеть рядом, морщилась, когда он её целовал. Притворялась обиженной безвинной овечкой, крутила хвостом. Удивительно, ведь брюнет в жизнь не принимал себя за идиота! Ну что ж, всё случается когда-нибудь в первый раз.

Он припомнил, как после каждой близости девушка хмурилась, отстранялась, пыталась скорее сбежать, отодвинуться или выставить его прочь. Она не тянулась за нежностью, не демонстрировала желание. Исключения случались, если находчивая ровесница увиливала от неудобных разговоров.

Имир с отвращением понимал, что сам шёл на поводу. Слепо верил, ждал. Щедро прощал капризы, нытьё, несостыковки в россказнях и неприкрытое враньё. Но засосы на шее простить было невозможно. Чистое самоубийство. Яд злости захлестнул с удвоенной силой, и парень, не в силах сдержать в теле приступ ярости, остервенело сбросил одеяло.

Наступив гордыне на горло, юноша признал, что милая, тихая, робкая, забитая Люба «божий одуванчик» способна без зазрения совести разыграть кого угодно, как угодно, когда угодно, без причины, без следствия – и он, к сожалению, приятным исключением не стал.

Поспелова променяла его на Коробкина. Унизительно. Оскорбительно. Имир считал себя ценнее и на порядок выше шатена. Денис удобен ей, понятное дело. Свой, светло-русый, «масть не испортит» – цыган поморщился, припомнив, как повеса пересказывал ему разборку с тихоней, спалив осенью её «дружеские» походы к Овчинникову.

Дена стесняться не надо – можно его показать мамаше, в обнимку с ним погулять по станице. Александра Григорьевна за родного примет и скандалить не станет. Правда, криминальная репутация семейства Коробкиных оставляет желать лучшего. Хотя… Может, едва Ден перестанет быть полезным, Люба избавится и от него, выставив всё в наиболее удобном для себя свете.

Брюнет прерывисто вдохнул побольше ночного воздуха в болезненно ноющую грудь и кисло усмехнулся. Толку от пятёрок в школьном журнале, от сотен прочитанных книг, если запросто попадаешься на удочку хитрой, изворотливой, лживой девчонки.

Нутром ведь чуял, что Поспелова зовёт в пустой дом, дабы насолить Сэро, использовать в качестве пощечины за ссору из-за придурошной англичанки. Что его выбрали на роль разменной монеты. И всё равно, блин, попёрся! Откопал чёртов торт, купился на голое шоу, развесил уши, обрадовался шансу, едва она позволила к себе притронуться.

Ну что ж, за ошибки пора платить. Юноша вытер красные, опухшие от слёз глаза и повернулся на бок. В черноте противоположной стены вдруг громко всхрапнул близнец.

Любе нравится держать других на короткой привязи. Не надо – оттолкнула. Понадобился – потянула за поводок. Захотела –