Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа
Именно когда Майя своим появлением испортила братве малину, отличник впервые с ней и познакомился. Сэро девчонку чуть не придушил, и близнецу стоило немалых усилий оттащить от неё озверевшего повесу. Дурочка, захлёбываясь слезами, прерывисто сипела, держась за тоненькую посиневшую шею.
– Сколько тебе говорить, придурку?! – орал взбешенный Сэро. – Чтобы я этой сявки нахрен не видел! Убью суку тупорылую!
– Не виноват я! – криком оправдывался пацан. – Она в школу не ходит! А дома её бабка с дедом лупят ради забавы, вот за мной и шляется! Ну прости её!
Несчастное «Ну прости её!» с тех пор аукалось в душе Имира. И когда год назад он вытаскивал из петли остывшее тело этого пацана. И когда вновь и вновь ругал Майю за то, что она, как слепой щенок, доверчиво идёт за каждым поперечным в кусты и даёт себя использовать. Потому что назубок помнил, как в первый раз использовал её сам.
Отличник дал слабину летом, после восьмого класса. Он знал, что глупышку таскают все, кому не лень, пользуясь её безотказностью. Брюнета эта вседоступность не подстёгивала и не заводила. Его притягивало другое. Майя напоминала Поспелову. Но если Люба отличника в упор не замечала и ходила мимо будто в танке, то дурочка жадно смотрела на него широко распахнутыми глазами.
Жара, река, камыши. Тень ивы. Толпа ушла вместе со вторым близнецом на сходку. Имир, кайфово развалившись на толстой ветке речного дерева, глазел на Майю, которую поручился сторожить, дабы она не попёрлась вслед за братцем да ничего не испортила. Дурочка зашла в воду выше колена, задрала подол чумазого платья – и цыган не выдержал.
Ибрагимов экспериментировал. Слабоумная ровесница послушно исполняла то, что делала отнюдь не в первый раз. А после Имиру было жутко стыдно. И за безобразие в прибрежных кустах, и за то, что поступил с безответной девочкой так же, как и остальные. Но при всём своём стыде он повторил содеянное ещё раз. И ещё.
У потерянной ровесницы не было никакого страха перед мужским племенем. Покойный её братец-шалопай равнодушно поведал отличнику, что с сестрёнкой в мальстве немало «поиграли» дружки-алкаши бабки и деда. Видимо, от этого органы Майи сформировались неправильно, потому что она от кустарных приключений ни разу не понесла.
– Да, знаешь, соберётся шобла, ужрётся вдрабадан и давай лезть! Мы спим, нас будят и тащат на кухню! Помню, мне лет в десять бомжиха гостившая слюнявила… Такое дерьмо! – Мальчишка почесал грязные лохмы. – Я-то не отбитый! Чуть начинает к нам кто тащиться, сразу тикаю с хаты. А сестра ушибленная, остаётся! Сколько увожу – возвращается. Бухая бабка её, соплю, со психу о стену башкой приложила – и всё! Трещина! Зашивали в больничке! Нет мозгов. Дура! Может, если бы нас папка с мамкой не кинули, мы и жили бы иначе…
Особым зверем, со слов братана, был дед. Этот бил внуков так, что косточки детские хрустели. Бабка поощряла и потакала: мол, терпите, раз родакам не сгодились. Когда старший от безысходности повесился на глазах у сестры, дома никого не оказалось. Майя бесцельно бродила по улице и беспомощно хныкала. Имир, приехавший в тот день на велике к ним по делу, долго тарабанил в калитку к равнодушным соседям, чтобы они вызвали службы, остался с девочкой на ночь в пустом доме, а потом целую неделю навещал её, выжидая, когда милиция найдёт старых выпивох.
Если почивший брат хоть как-то защищал, прятал доверчивую Майю, то теперь у деда руки вконец развязались. И отличник из-за этого крепко переживал. Ему было не всё равно, что произойдет с девчонкой, которую он когда-то эгоистично использовал. Брюнет мучился и пытался искупить содеянное. Гонял от неё парней-стервятников, причём успешно. От страха быть битыми количество обидчиков дурёхи свелось к минимуму.
С дедом же было всё сложнее. Наезды да несколько облав от местной шпаны ситуацию мало подправили. Будучи человеком законченным, опустившимся морально на дно, проспиртованный хрыч не боялся самого чёрта. Количество кровоподтёков на теле Майи увеличивалось, и Имир вконец занервничал, что однажды спьяну безответную девку забьют до смерти.
По расчетам цыгана последняя угроза должна была выбить из злобного деда всю дурь. За шкуру свою каждый-таки печётся! Но всё пошло по звезде. Пацаны, что были отправлены исполнять чёткий план, после непонимающе разводили руками. Почему древний сборный мопед, крепко стоявший у сарая на подножке, кубарекнулся, расплескав на подожжённую траву горючее, и бабахнул так, что у соседей стёкла в домах полопались. Почему бухавшие дружки успели выскочить из вспыхнувшего сарая, а пердун, окосевший от водки наравне с товарищами по стакану, – нет. Никто из исполнителей не в силах был объяснить, как же всё так вышло. Пакость превратилась в расправу. Бабка выла белугой. Обгорелый остов деда похоронили за кладбищенской оградой рядом со свежим холмиком самоубийцы-внука. А Майя по-прежнему непонимающе хлопала глазами.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, чтобы успокоиться от двойного чувства вины, Имир осторожно пошевелился, дабы не разбудить спящую. Голая панцирная сетка неприятно продавливала тело, хотя отличник перед отдыхом хорошенько её натянул. Никто не знал, что он когда-то пользовал слабоумную Майю. Никто не знал, что по его указке спалили деда вместе с сараем. Малолетки, исполнявшие указ, слишком сильно боялись мстительного отличника, чтобы позволить себе проболтаться. Бабка же опасалась Ибрагимова открыто, чуяла, что это его рук дело, и держалась на расстоянии. Никто из органов не поверил в её вопли про угрозы от школьника. Что взять с опустившейся пьяни?
Майя наконец была в безопасности. Останки выгоревшего дотла сарая так никто и не разобрал. Они продолжали торчать на огороде, заросшие бурьяном, напоминая приходившему в гости Имиру о грехе, совершённом год назад.
«Если выдам Майю замуж, то болтаться, как раньше, она не сможет, – размышлял Ибрагимов о единственной проблеме, которая ещё связывала его с этой потерянной семьей. – Муж не позволит. Плодиться ей не судьба, и хорошо. Минус, что ума кот наплакал, зато мордашкой удалась. Несколько козлов отпущения для женитьбы я уже нашёл. Осталось выбрать из них того, кто получит приз в обмен на долги и будет помнить, что я всегда могу вывернуть оглобли наизнанку, если вдруг что пойдёт не так».
Если бы Сэро не принял под крыло покойного заморыша, Имир не