Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

– Ха! Не предложу. Не дождутся! Ни одной не обломится! – самоуверенно заявил Сэро. – Тем более не женюсь. Это для лохов. Не для меня. Никто не заставит. Никогда не признавался в любви и не признаюсь!

Тихоня замерла, потерявшись окончательно, и почувствовала себя разбитой. Болтать больше не хотелось – это поняли оба без всяких слов. Ибрагимов поднял велосипед, но Люба на раму впереди садиться категорически отказалась.

До Солнечного парочка дошла не спеша, обмениваясь беседами прерывистыми и неловкими, потому что говорить вдруг стало не о чем. Десятиклассница, шагая рядом с лавировавшим на велике парнем, искоса поглядывала на его профиль. Но, едва юноша обращал свой взор к ней, ровесница тут же старательно изображала интерес к окрестностям. Любе не хотелось выдавать те разочарование и тоску, что безобразно омрачили столь яркий на события день.

Краски лета померкли. Август безрадостно побледнел и стал безвкусным, словно кирзовый сапог.

Покосившаяся ржавая калитка была вяло примотана к столбу обрывком изгаженной, засаленной верёвки, которая давно уже просилась на помойку. Имир не стал притрагиваться к дряни, лишь дёрнул за облезлую дверь – огрызок бечевы уныло шмякнулся о землю.

Грязная дырявая занавеска в окне колыхнулась. Отличник прошёл к веранде, опустил пакеты с продуктами на нечистый дощатый настил и стал ждать, когда его встретит хозяйка.

Майя выскочила на порог и с разбегу бросилась ему на шею. Рваный несвежий халат, надетый на голое тело, распахнувшись, показал цыгану девичьи прелести.

– Ты опять не моешься, – сделал Ибрагимов замечание прижавшейся к нему девочке, бережно поглаживая рукой её слипшиеся сальные волосы. Ядрёный запах пота, что источало её тело, обещал накрепко впитаться в свежую одежду юноши. – Воды в душе опять нет?

– Нет, – развела Майя руками.

– Блин, слушай! Ты уже большая! Можешь и сама воду в бачок набрать! Меня не было чуть больше месяца! Сложно что ли?!

Слабоумная глупо захлопала небесно-голубыми глазами, ничего не ответив.

Убогая кабинка летнего душа одиноко косилась на Имира из дремучих кущерей крапивы и репея, которые по идее должны были именоваться огородом. Парень быстро размотал старый шланг, брошенный подле кучи гнилостного мусора, взобрался по лестнице и залил воду в бачок, который в мае по-хозяйски выкрасил чёрной краской. Пара часов – вода от солнца согреется и можно купаться.

В кабинке неимоверно воняло мочой. «Сто пудов, бабка ссыт, курва старая! – разозлился отличник, щедро засыпая поддон чистящим порошком. – Попадётся кошёлка – веником огрею!»

В доме стоял ужасный срач. Грязная посуда со сколотыми краями забила раковину, загромоздила стол и пол. Над засохшей омерзительной кучей, грозно жужжа, роились жирные чёрные мухи. Колченогие табуретки вызывали отвращение и стойкое желание продолжить топтаться на своих двоих. Ноги липли к половицам. Диван напоминал не мебель для отдыха, а лежак для дворняги. Обе кровати – и бабкина, и Майи – были без постельного белья. Продавленные матрасы, скомканные одеяла и лежалые подушки чернели от грязи.

Воняло убойно. Имир наизусть знал эту вонь. Бабка под кровать как обычно напихала ворох несвежей одёжи, что пустила от жары немыслимый духан. Чумазые старческие труселя из-под панцирной сетки без стыда глазели на парня засохшей жёлто-коричневой мотней.

«Вот же образина! Майе запретил за ней стирать, так она придумала сраньё под кровать ныкать! Чистюля херова! – взбесился он. – Сожгу нахрен!»

Спустя время, когда посуда была перемыта, жильё убрано, двор подметён, бельё и занавески постираны, а бабкино зловонное шмотьё почти догорело в пламени костра, Имир устало прилёг на голую панцирную сетку. Чистенькая, вкусно пахнущая юная хозяйка смело перелезла через него поближе к стене, улеглась под бочок, положив голову ему на плечо. Девичья рука уверенно легла сначала на его живот, а потом опустилась вниз.

– Нет! – отрезал старшеклассник и отбросил её ладонь прочь. – Нельзя! Сколько раз говорить?! Опять кому-то разрешила себя в кусты таскать?!

Дурочка виновато надулась.

– Добегаешься по кустам! Выдам замуж за первого встречного, будешь знать!

– За тебя замуж хочу!

– За меня нельзя!

– А ей можно?

– Кому?!

– Ты только с ней и гуляешь. – По-детски невинный, голос Майи обезоруживал – столько было в нём младенческой простоты. Но на Имира это не действовало. – Как её зовут?

– Люба.

– Твоя? Женишься на ней?

– Моя! Может быть, и женюсь. Если она захочет.

– Любишь?

– Слушай!.. Давай словим тишину, а?

Сверстница покорно замолчала. Имир, чтобы сгладить резкость, приобнял её за плечи.

– Не будешь мыться – ходить к тебе перестану. Это не дело! Бабка церковные пороги обивает да на чужих похоронах милостыню клянчит?

– Наверно. – Девочка по-дурацки выпятила губы. – Давно не приходит домой. Напилась и спит где-то. Деда с братом всё поминает.

– Алкашка помойная! – со злостью процедил умник. – Поминает она! Повод лишний раз опохмелиться для старой плутовки!

Собеседница ничего не ответила. Ибрагимов гладил её по мокрой голове до тех пор, пока она не уснула. Он осторожно прощупал шрамы на её черепе, с тоской размышляя, почему настолько красивая девочка, потеряв разум из-за жестокости близких, оказалась списана со счетов.

Майя была сказочно хороша! Имир это признал, едва её увидел. Светлые русые волосы, круглое румяное личико, тонкие чёрные брови, голубоглазая. Красавица! Чары рассеялись, когда прелестное чудо открыло рот. Семиклассник, успевший потерять дар речи от неземной красоты, знатно обалдел, но виду не подал. Она не была дебильной, нет. Просто интеллект навсегда застрял на уровне детского садика. Красивая половозрелая девушка с разумом пятилетки.

Спустя полгода после переезда на Кубань близнецы здорово подмяли под себя территорию, на которой жили. Заметные, не похожие на местных, чужеродно яркие, они сразу много кому не понравились. Сэро не церемонился ни с кем из нарывавшихся, никому не давал спуску. Имир добавлял перцу и ставил последнюю точку в пацанских разборках. Но кроме врагов, с которыми приходилось разбираться, появилось немало поддержки от тех, кто почуял в братьях авторитет и силу.

Майя была странным, несуразным приложением к своему старшему братцу, напрочь слетевшему с катушек. Шальной её брат – тощий парнишка с острым подбородком, угловатыми конечностями, тонкими, вечно поджатыми губами – сразу пришёлся Сэро по нраву. Этот сутулый оборвыш, дикий и недоверчивый, как лесной зверёныш, никогда не тупил и шёл смело на любое дело, лишь бы в родную хату не возвращаться. Пацан подчинялся цыганам беспрекословно: птицу ли порезать под Новый год у местных, перешедших дорогу дружбану из близкого круга, обнести чей-то гараж, наехать на попутавших белоручек – запросто. Низкорослый заморыш без балды мог