Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— Я не храплю, — сказал он. — Я дышу с достоинством.
— Это Васька говорит, — ответила я. — Он тоже дышит с достоинством. А потом я просыпаюсь ночью от того, что кто-то храпит. И это не я. Это он.
— Я не храплю, — раздалось с подоконника. — Я дышу. Это разные вещи. И, между прочим, я не храплю. Я мурлычу. Это признак довольства. Ты, Алена, должна радоваться, что я мурлычу. Это значит, что я счастлив. А если я счастлив, то и ты должна быть счастлива. Это логично.
— Логично у него, — сказала я. — Ладно, Дамиан. Попробуем. Но если что — я тебя предупредила. Я ведьма. Я могу быть сложной. Я могу быть ворчливой. Я могу быть… — я задумалась, — …ведьмой. И это не всегда легко. Но я попробую. Ради тебя. И ради Васьки. И ради Гришки. И ради этого дома, который снаружи выглядит как сарай, а внутри — как дворец. Я попробую.
Дамиан улыбнулся. И в его улыбке было что-то очень тёплое. Что-то, что заставило меня подумать, что, может быть, всё не так уж и страшно. Может быть, попробовать — это не так уж и плохо. Может быть, это даже хорошо.
Глава 20
Первая неделя совместной жизни с Дамианом прошла под знаком сметаны. Не потому, что мы её ели — хотя ели, конечно, — а потому, что Васька, который до этого спал на подоконнике и ворчал на весь мир, вдруг решил, что теперь у него есть личный слуга, и этим слугой был Дамиан. Каждое утро, ровно в семь — в семь, я подчёркиваю, — Васька спрыгивал с кровати, где спал у Дамиана в ногах, и начинал ходить по нему. Не рядом, не около, а именно по нему. Лапы у Васьки были мягкие, но настойчивые, и он тыкал ими в Дамиана до тех пор, пока тот не просыпался.
— Васька, — говорил Дамиан сонным голосом. — Сейчас шесть утра. Ну, семь. Всё равно рано. Дай поспать.
— Сметана, — отвечал Васька. — В кладовке. На верхней полке. В глиняной крынке. Ты знаешь, где она. Ты вчера её туда поставил. Я видел.
— Я не могу встать, — Дамиан пытался натянуть одеяло на голову. — Ты на мне сидишь.
— Это стимул, — отвечал кот. — Вставай. Сметана ждёт. И, между прочим, я не сижу. Я стою. Это разные вещи. Сидение — это когда я отдыхаю. А стояние — это когда я требую. Я требую сметану.
Я слушала это из своей спальни, через стенку, и, честно говоря, не знала, смеяться мне или вмешаться. Я привыкла просыпаться в полдень, а тут — в семь утра — начинался этот спектакль, который продолжался до тех пор, пока Дамиан не вставал, не шёл в кладовку и не доставал сметану. После этого Васька успокаивался, ел свою сметану и засыпал снова, уже на подоконнике, с выражением глубочайшего удовлетворения на морде.
— Он тебя дрессирует, — сказала я Дамиану на третий день, когда он, зевая, вернулся из кладовки с пустой крынкой. — Ты понимаешь это? Он тебя дрессирует. Как собаку. Ты приносишь ему сметану по первому требованию. Скоро он начнёт приносить тебе тапки. Только не свои, а мои. И требовать, чтобы ты их надевал.
— Он не дрессирует, — ответил Дамиан, но как-то неуверенно. — Он просто… просит. По-своему. Утром. Громко. Настойчиво.
— Это и есть дрессировка, — сказала я. — Ты просто не замечаешь. Потому что ты историк. Историки не замечают, когда их дрессируют. Они думают, что это они изучают прошлое. А на самом деле прошлое изучает их. И кот. Кот тоже их изучает. И дрессирует.
Дамиан задумался. Потом посмотрел на Ваську, который спал на подоконнике с выражением невинности на морде. Потом снова на меня.
— И что мне делать? — спросил он.
— Ничего, — ответила я. — Ты уже дрессированный. Это необратимо. Смирись.
Вторая проблема была с Гришкой. Гришка, который до этого ворчал на всё и вся, вдруг обнаружил, что в доме появился человек, который умеет делать что-то по хозяйству. Дамиан колол дрова, носил воду, чистил дорожки от снега, и делал это тихо, аккуратно, без ворчания. И Гришка, который привык, что все вокруг либо ничего не делают, либо делают плохо, вдруг оказался в странной ситуации: ему не на что было ворчать. Он пытался. Он честно пытался.
— Дрова не так наколоты, — говорил он, глядя на поленницу, которую Дамиан сложил ровно, красиво, как в учебнике. — Не так. Надо было… ну… по-другому.
— Как по-другому? — спрашивал Дамиан.
— Ну… — Гришка замялся. — Не так ровно. Слишком ровно. Это подозрительно. Люди не могут так ровно колоть дрова. Ты, наверное, колдуешь. Признавайся.
— Я не колдую, — отвечал Дамиан. — Я историк. Я умею читать документы. И колоть дрова. Это разные вещи. Но обе полезные.
— Полезные, — ворчал Гришка. — Всё у него полезное. Всё у него ровное. Всё у него хорошо. Я, между прочим, не привык к таким людям. Я привык к людям, которые что-то делают не так. Чтобы я мог поворчать. А ты… ты не даёшь мне ворчать. Это нечестно.
— Я могу делать что-то не так, — предлагал Дамиан. — Если хочешь. Могу специально. Чтобы ты мог поворчать.
— Не надо специально, — обижался Гришка. — Специально — это не то. Специально — это когда ты делаешь вид. А мне нужно по-настоящему. Чтобы я увидел, что что-то не так, и поворчал. По-настоящему. А ты не даёшь. Ты всё делаешь хорошо. Это… это… это невыносимо.
Я слушала это из гостиной и, честно говоря, не знала, смеяться мне или плакать. Гришка ворчал на Дамиана за то, что тот слишком хорошо работает. Я сидела и пила чай, слушая, как домовой пытается найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то ошибку, хоть что-то, за что можно поворчать. И не находил.
Третья проблема была со мной. Я, полуночная ведьма, привыкшая к одиночеству, вдруг обнаружила, что в доме кто-то есть. Кто-то, кто ходит по коридорам, кто-то, кто открывает двери, кто-то, кто дышит в соседней комнате. И это было… странно. Не плохо. Просто странно. Я привыкла, что дом — это только я, Васька и Гришка. А теперь