Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— Дамиан, — сказала я. — Ты уверен, что пришёл просто так?
Он поднял на меня глаза. И в этот момент я увидела в них что-то, что заставило меня насторожиться. Что-то, что было похоже на… не решимость. На что-то другое. На что-то, что он прятал за чаем, за разговорами про драконов, за этой своей виноватой улыбкой.
— Уверен, — сказал он. — Просто так. На чай. А что, нельзя?
— Можно, — ответила я. — Просто странно. Ты пришёл через лес. В снег. Без пирога. И сидишь тут, пьёшь чай, рассказываешь про драконов. И не говоришь, зачем пришёл.
— А может, я и сам не знаю, — сказал Дамиан. — Может, я просто… захотел прийти. Увидеть вас. Посидеть. Поговорить. Не о свитках. Не о делах. Просто так. Как люди.
— Как люди, — повторила я. — А ты, значит, не человек?
— Я историк, — ответил он с улыбкой. — Это почти то же самое. Только скучнее.
Я засмеялась. Васька на подоконнике фыркнул. Гришка за печкой проворчал что-то про «историков, которые не приносят пирогов». И я, честно говоря, перестала гадать. Потому что, может быть, Дамиан и прав. Может быть, не всё в этой жизни имеет цель. Может быть, иногда люди приходят просто так. Просто чтобы посидеть. Просто чтобы выпить чаю. Просто чтобы увидеть кого-то, кого они хотели увидеть. И это, может быть, и есть самое важное. Не свитки. Не дела. Не цели. А просто вот это. Тихо. Тепло. И чтобы кто-то был рядом.
Глава 19
Дамиан остался. Не то чтобы я его приглашала — он как-то сам собой остался, сначала на один день, потом на второй, потом на третий, и я, честно говоря, не сразу заметила, как мой дом, который всегда был только моим, начал потихоньку становиться общим. Сначала он спал в гостиной, на диване, который Гришка неохотно освободил, ворча что-то про «гостей, которые приходят и не уходят». Потом Васька, который поначалу шипел на него при каждой возможности, вдруг ни с того ни с сего перестал шипеть и начал спать у него в ногах — я застала эту картину на третье утро и не знала, что и думать. Васька, который никого не пускал на свою территорию, лежал на ногах у историка и мурлыкал. Мурлыкал. Я даже не знала, что он умеет мурлыкать. Я думала, он только шипит и ворчит.
— Он не шипит, потому что Дамиан его кормит, — сказал Гришка, когда я спросила, что происходит. — Он его кормит сметаной. Каждое утро. Пока ты спишь. И Васька его за это уважает. Это не любовь. Это корысть. Коты корыстные. Они любят тех, кто их кормит.
— А ты? — спросила я. — Ты его кормишь?
— Я его не кормлю, — ответил Гришка. — Я его терплю. Это разные вещи. Но он, между прочим, не мешает. Он даже помогает. Вчера дров наколол. И печь затопил. И воды принёс. И не ворчал. Ни разу. Я, честно говоря, не знаю, что с ним делать. Он слишком хороший. Это подозрительно.
Дамиан действительно помогал. Не назойливо, не с той преувеличенной услужливостью, которая обычно раздражает, а как-то тихо, естественно, будто он всегда тут жил. Утром он вставал раньше меня — что было неудивительно, потому что я вставала в полдень, — и к моему пробуждению на столе уже стоял чайник, а в печи потрескивали дрова. Он колол дрова, носил воду, чистил дорожки от снега, и даже Гришка, который поначалу смотрел на него с подозрением, постепенно смягчился и начал разговаривать с ним почти вежливо. Почти.
— Он не мешает, — сказал Гришка однажды, когда Дамиан ушёл за дровами. — Он даже полезен. Но, Алена, — он посмотрел на меня серьёзно, — ты не забывай, что он историк. Историки — они хитрые. Они знают много всякого. Они могут притворяться хорошими, а потом — раз! — и что-нибудь выкинут. Например, найдут какой-нибудь древний свиток и попросят тебя его расшифровать. Или, что еще хуже, попросят тебя выйти за них замуж.
— Гришка, — сказала я, — ты преувеличиваешь.
— Я не преувеличиваю, — ответил домовой. — Я предупреждаю. Это разные вещи.
Васька, который к тому времени уже окончательно перебрался спать на ноги к Дамиану, придерживался другого мнения.
— Он хороший, — сказал кот, когда я спросила его, что он думает. — Он кормит меня сметаной. Он не шипит в ответ, когда я шиплю. Он чешет мне за ухом, когда я подставляю морду. И он не пытается меня прогнать с подоконника. Это, между прочим, больше, чем ты делаешь. Ты меня прогоняешь. А он — нет. Я, может, вообще к нему перееду. В столицу. Буду жить у историка. Есть сметану. Спать на ногах. И шипеть на его коллег.
— Васька, — сказала я, — ты не переедешь. Ты мой кот. Ты останешься здесь. И, между прочим, если ты будешь продолжать в том же духе, я тебя лишу сметаны. На неделю. Посмотрим, как ты завоешь.
Васька фыркнул. Но не ушёл. Он остался — на подоконнике, на ногах у Дамиана, на столе, где лежали пироги, — и, честно говоря, я начала думать, что он прав. Дамиан был хорошим. Не в том смысле, что он был идеальным — идеальных не бывает, — а в том смысле, что с ним было легко. Он не требовал внимания, не лез с разговорами, когда я хотела молчать, и не молчал, когда я хотела говорить. Он просто был. Рядом. В доме. И это «просто был» оказалось, как ни странно, самым важным.
По вечерам мы сидели в гостиной, пили чай, и Дамиан рассказывал про свои свитки — про драконов, про древние города, про то, как люди жили тысячу лет назад. Он рассказывал интересно, не как лектор, а как человек, который сам удивляется тому, что находит. И я слушала, и Васька слушал, и даже Гришка иногда высовывался из-за печки и делал вид, что он тут ни при чём, но его уши поворачивались в сторону Дамиана с таким усердием, что я не сомневалась: он слушает. И, честно говоря, в эти вечера я чувствовала что-то, чего давно не чувствовала. Что-то тёплое. Что-то, что было похоже на… дом. Не на избушку, не на стены и