Клыкошлюшка - София Трэверс

Мысли рассыпаются, когда его клыки входят в мое запястье. Боль вспыхивает и тает, превращаясь в жар. Хватка Марка уверенная, а рот требовательный. Он склоняется надо мной, опустив темную голову; растрепанные волосы падают на лоб.

Жар расходится по телу с каждым жадным движением его рта, с каждым собственническим движением языка. Питаясь мной, он издает довольный звук. В животе вспыхивает пламя, и я проглатываю стон.

Вот каково это — переступить черту.

Здесь, в дурманящей бархатной ночи, я могу признаться, что хотела этого, что задавалась вопросом, каково это будет. Что Марк делает именно то, чего я боялась и о чем мечтала, — навязывает мне это желание. Я становлюсь его сосудом и теперь могу насыщаться им досыта.

Я лист, трепещущий в следе его укуса, а Марк — источник, вытягивающий потребность из моего тела и навязывающий ее мне.

Веки сами собой закрываются.

Лишь крепкая хватка его пальцев удерживает меня здесь. Жестко сжав руку, он не дает мне слишком далеко уплыть, и я одновременно раздражена и благодарна за эту боль.

Потребность в большем гудит внутри меня, вибрирует в животе и конечностях, и я клянусь, что чувствую, как кровь скользит вверх, к его рту, а затем опускается ниже, пульсируя между ног. Он маэстро, и мое тело это знает: пока он сосет, оно само тянется к нему, словно преклоняется перед ним.

Я жду, что его жадность усилится, что в любой момент он начнет рвать меня на части, но вместо этого укус становится мягче, и он отстраняется. Когда клыки исчезают из моей кожи, я сдерживаю протестующий звук. Неутоленное желание мерцает в животе, напрягая мышцы пресса.

Он проводит языком по следам укусов, не спеша, наблюдая за моим лицом.

— Ты испытываешь меня, истребительница, — тихо говорит он. — А я беру у тебя так мало.

Я опираюсь на стойку, не уверенная, что ноги меня удержат.

— Почему ты так сделал? — хрипло спрашиваю я.

Марк держал меня в своей власти. Мог убить. Выпить всю кровь. Мог причинить боль.

— Мне нужно было доказать самому себе, что я способен быть с тобой нежным. — Он тяжело сглатывает. — И, возможно, доказать это тебе тоже.

Большой палец скользит по моему запястью и уже заживающим укусам. Заклинание между нами будто мерцает, пока он смотрит мне в глаза. Я чувствую, как его голод отступает, уступая место чему-то более порочному.

— Я не хочу причинять тебе боль, Лия. Раньше это не входило в мои намерения.

От его слов у меня сжимается горло, и я не понимаю почему.

— Ты не причинил мне боли.

Голос звучит слабо. Думаю, мы оба понимаем, что мне хотелось большего, и я не знаю, что делать с этим чувством. Он запретен для меня, а я — для него.

— Хорошо.

Он отпускает мое запястье. Шаг назад выходит неуверенным. Впервые я вижу, как он теряет грацию. От этого у меня переворачивается желудок. У меня есть над ним такая власть. И, если быть честной, возможно, у него есть какая-то власть и надо мной.

Я чувствую беспокойство, не могу найти себе места. Получила вспышку удовольствия, но не испытала всего до конца.

Пока мы готовимся ко сну, я стараюсь не думать о том, каково было бы, если бы он довел все до конца.



В тот день я снова просыпаюсь раньше вампира. У меня никогда не было мужчины, который оставался бы у меня на ночь, и я никогда не просыпалась рядом с кем-то. Мои связи на одну ночь обычно длились скорее полночи. Я никогда не хотела рисковать чьей-то жизнью, даже если это жизнь оборотня или колдуна, которых приводила домой.

Обычно Марк спит неподвижно, как смерть, но сегодня он беспокоен. Его голова дергается в сторону. Губы раздвигаются, обнажая полностью выпущенные клыки.

Может, ему что-то снится?

Никогда прежде я не была так близко к отдыхающему вампиру. Наши плечи соприкасаются. Кожа у него почти теплая. Возможно, это побочный эффект кормления.

По позвоночнику медленно пробегает дрожь.

Когда он двигается, открывается еще больше кожи, и я резко вдыхаю, заметив шрамы. Бесчисленные шрамы. Раньше я их не разглядела, но теперь, когда нахожусь ближе, вижу, как короткие рубцы перечеркивают бока неровными рядами и тянутся к спине, где, должно быть, продолжаются. Наверное, все его тело покрыто ими. Они похожи на какую-то летопись, и я сдерживаю звук, осознав, что именно передо мной.

Его победы. Его убийства.

Шрамы, должно быть, магически запечатлены на коже, ведь вампиры сохраняют внешность, которая была у них до обращения.

Наверное, они должны были напоминать ему о его месте, даже когда он выходил победителем. От ужаса я почти протягиваю палец к рубцам, словно могу исцелить боль, которой уже много лет. Марк заслуживает каждый дюйм своей самоуверенности. И гораздо больше сострадания, чем я когда-либо могла представить.

Его рука опускается к поясу спортивных штанов, отвлекая меня от ужасного направления мыслей. Ткань неприлично низко сидит на узких бедрах. У него тело воина — покрытое шрамами, оплетенное мышцами, — но кожа выглядит мягкой, как бархат. Полоска волос, уходящая под штаны, тоже кажется мягкой, а ниже нее… Я сглатываю. Он возбужден. Контур эрекции упирается в ткань.

Большой палец скользит под пояс, поправляя одежду. Что-то пронзает мой живот.

Его рука накрывает эрекцию — не ласкает, просто лениво перемещается из стороны в сторону. Член пульсирует под тканью.

Он точно видит сны.

Во рту пересыхает. Пульс тяжело бьется между ног.

На обереге по периметру участка раздается призрачный стук. Я резко выпрямляюсь в постели. Гостей я не жду. Присутствие остается снаружи — вежливое, но настойчивое. Оно больше не проверяет обереги и не пытается проникнуть внутрь, а значит, это не человек и не активное нападение. По крайней мере, пока.

Я выскакиваю из постели, закрепляю оружие, затем бесшумно выхожу на крыльцо.

Спереди обереги по периметру доходят только до невысокой каменной стены, окружающей лужайку перед домом и примыкающей к дороге. Раньше они охватывали большую территорию, но это создавало проблемы с пьяными людьми, которые иногда проезжали мимо дома. Решительный человек способен пробиться сквозь защиту — например, те придурки из агентства недвижимости, которые постоянно стучат в мою дверь. А вот пьяные отскакивают от нее, как уставшие мухи от