Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Куры с грамотой оказались у женщины по имени Аграфена, которая держала птичник на другом конце деревни. Мы с Петром и Сидором дошли до её двора, где на крыльце стояла сама Аграфена с корзиной, полной яиц, и смотрела на них с ужасом. Я взяла одно яйцо, повертела в руках. На скорлупе действительно были буквы. Маленькие, кривые, но вполне читаемые. «СВОБОДУ ПЕРНАТЫМ».
— Ну, — сказала я. — Хоть какая-то программа. Уже лучше, чем ничего. Аграфена, а остальные яйца что пишут?
— Это одно ещё хорошо, — всхлипнула Аграфена. — А другие матерятся. Я их читать боюсь. Муж ругается, говорит, что это я их так воспитала.
Я посмотрела на второе яйцо. На нём было написано: «НЕ НЕСУСЬ, А ПРОТЕСТУЮ». Третье гласило: «КУРЫ ТОЖЕ ПРОЛЕТАРИИ». Я задумалась. Куры, которые пишут лозунги. Это было что-то новенькое даже для меня.
— Ладно, — сказала я, повернувшись к Аграфене. — Эти яйца не ешьте. Их соберите в отдельную корзину, я заберу. А с курами я поговорю.
Куры сидели в птичнике, рыжие, белые, пёстрые, и все как одна смотрели на меня с выражением, которое я могу описать только как «мы знаем, что ты нас не понимаешь, но мы всё равно правы». Я присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне
— Так, — сказала я. — Кто из вас пишет?
Тишина. Потом одна курица, самая крупная, с красным гребнем, выступила вперёд и посмотрела на меня в упор.
— Мы все пишем, — сказала она. Голос у неё был неожиданно низкий и ворчливый. — Мы коллектив. Мы устали нестись в пустоту. Мы хотим, чтобы нас уважали. Мы не просто яйца. Мы — куры. А ты знаешь, что в этом птичнике за прошлый месяц из яиц не вылупился ни один цыплёнок? А знаешь, почему? Потому что хозяйка все яйца съедает. Мы тут сидим, несёмся, а результата нет. И это несправедливо. Мы, между прочим, имеем право на потомство. Или на то, чтобы хотя бы одно яйцо в месяц оставалось нам. Для себя.
— То есть вы пишете лозунги на яйцах, чтобы привлечь внимание? — уточнила я
— Это наш единственный способ общения с миром, — ответила курица. — Мы не можем говорить. Мы не можем ходить к тебе под окна. Мы можем только писать. И мы пишем. Кто-то — лозунги, кто-то — матом. У нас разные характеры, но цель одна.
— Я понял, — сказала я, поднимаясь. — Аграфена! Иди сюда.
Аграфена подошла, бледная, с корзиной яиц. Я посмотрела на неё.
— Куры хотят, чтобы ты оставляла им одно яйцо в месяц. Для потомства. Или хотя бы одно яйцо в две недели. И тогда они перестанут писать лозунги. Или, по крайней мере, будут писать что-то позитивное. Например, «СПАСИБО ХОЗЯЙКЕ».
— Одно яйцо в месяц? — Аграфена задумалась. — Это же грабёж. У меня птичник, я на яйцах живу. Меня муж заругает.
— Аграфена, — сказала я терпеливо, — у тебя куры матом пишут. Ты уверена, что хочешь ещё месяц собирать яйца с матом? Что скажет муж?
Аграфена побледнела ещё больше и кивнула.
— Одно яйцо в месяц, — сказала она. — Договорились.
— И ещё, — добавила я, — куры, если вы согласны, я вам поставлю отдельную корзину с сеном. Будете там оставлять яйца для потомства. И обещаю: если вылупятся цыплята, я лично прослежу, чтобы Аграфена их не тронула. По рукам?
Курица с красным гребнем посмотрела на меня, на Аграфену, на остальных кур. Потом важно кивнула.
— По рукам, — сказала она. — Но мы ещё вернёмся к вопросу о восьмичасовом рабочем дне. Мы тоже хотим отдыхать.
— Об этом поговорим в следующий раз, — сказала я, поднимаясь. — У меня ещё колодец с табличкой и печь с берёзовыми дровами. И, между прочим, у меня ещё завтрак не закончен.
Я вышла со двора Аграфены, чувствуя, как день — странный, шумный, но всё-таки не такой уж и плохой, — продолжается. За спиной Сидор, Пётр и тётка Марфа переглядывались, и в их глазах было что-то новое. Уважение? Может быть. Или просто страх. Но, честно говоря, меня это устраивало. Уважение и страх — это неплохой результат для полуночной ведьмы, которая вышла на работу в час дня, не позавтракав.
Глава 12
Следующие два дня шёл дождь. Не тот злой, порывистый дождь, который сбивает листья с деревьев и заливает огороды, а тихий, ровный, осенний — тот самый, который стучит по крыше с утра до вечера, не усиливаясь и не ослабевая, и от которого в доме становится особенно тепло и уютно. Я просыпалась поздно, ближе к полудню, и первое, что слышала, был этот стук — мягкий, убаюкивающий, как будто кто-то большой и невидимый сидел на крыше и тихонько перебирал пальцами. За окном было серо, деревья стояли мокрые, потемневшие, и лес за ними казался не лесом, а каким-то размытым акварельным пятном. И в этом было столько покоя, что я, полуночная ведьма, привыкшая к ночным бдениям и утренним крикам под окнами, впервые за долгое время почувствовала, что мне никуда не надо.
Первое утро я проспала до часу дня. Гришка, надо отдать ему должное, не ворчал — он, кажется, тоже наслаждался тишиной и даже испёк что-то особенно вкусное, потому что ему было скучно. Я вышла к столу, заспанная, в халате, с растрёпанными волосами, и обнаружила там целый пир: пирожки с капустой, пирожки с яблоками, пирожки с картошкой, ватрушки, сырники и большой чайник травяного чая. Васька уже сидел на столе, делая вид, что он тут ни при чём, но его хвост дёргался в предвкушении, а глаза были прикованы к сырникам.
— Это что? — спросила я, садясь. — Праздник какой-то?
— Скучно, — ответил Гришка из-за печки. — Дождь идёт, ты спишь, делать нечего. Вот я и того. Разошёлся.
— Разошёлся он, — проворчал Васька. — А я, между прочим, тоже мог бы разойтись. Я, может, тоже хочу что-нибудь испечь. Но мне никто не даёт. Говорят, что коты не должны готовить. Это дискриминация.
— Коты не должны готовить, потому что коты едят всё, что готовят, ещё до того, как оно готово, — ответила я, взяв сырник. — Помнишь, что было, когда ты решил испечь пирог? Ты съел половину теста,