Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— А что, — кот фыркнул, — грамотные куры — это же хорошо. Может, они тебе письма писать будут. «Дорогая ведьма, пожалуйста, не превращай нас в суп».
Я откусила пирожок и задумалась. День начинался странно. Но, честно говоря, я уже начала к этому привыкать.
Глава 11
До деревни я добралась порталом — не потому что было лень идти, а потому что идти через лес с полным животом пирожков было как-то некомфортно, а магия, слава богам, позволяла экономить силы для более важных вещей. Зеркало в гостиной дрогнуло, и я шагнула прямо на деревенскую площадь, где меня уже ждала та самая толпа — теперь уже человек десять, потому что слух о том, что ведьма идёт разбираться, разнёсся быстрее, чем я успела допить чай. Сидор стоял впереди, как полководец перед битвой, и в его глазах читалась странная смесь надежды и ужаса.
— Ну, — сказала я, оглядываясь. — Где колодец?
Колодец Петра стоял на краю площади, обычный такой колодец — сруб, ворот, ведро на верёвке, — и с виду ничем не отличался от десятка других. Я подошла, заглянула внутрь. Тёмно. Пахнет сыростью и мокрым деревом. И тихо. Слишком тихо для колодца, который, по словам Петра, должен был орать «осторожнее, я вам не мусорка».
— Эй, — позвала я. — Колодец. Ты тут?
Тишина. Потом откуда-то из глубины раздалось сдавленное:
— Тут. А ты кто?
— Ведьма, — ответила я. — Пришла разобраться, почему ты тут народ пугаешь.
— Я не пугаю, — обиделся колодец. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля, и ворчливый, как у старого деда, которого разбудили в шесть утра. — Я предупреждаю. Это разные вещи. Вот ты бы, например, хотела, чтобы тебе в ведро мусор кидали?
— Ну, вообще-то нет, — признала я.
— Вот и я не хочу! — колодец, кажется, воодушевился. — Я тут стою двести лет, между прочим. Меня копали с уважением, сруб клали из хорошего дерева, а не из чего попало. И что я получаю в благодарность? Люди кидают в меня дохлых мышей, какие-то тряпки, один раз даже сапог. Сапог! Я — колодец с историей, а не помойка!
— Понятно, — сказала я. — А кричать на людей зачем? «Спускайтесь, я вас жду»? Ты же их до инфаркта довёл.
— А как ещё до них донести? — колодец вздохнул, и из глубины поднялось облачко пара. — Я двести лет молчал. Двести лет! Я терпел. Я думал, может, они сами поймут. А они не понимают. Они кидают сапоги. И мышей. И тогда я решил: всё, хватит. Буду говорить. Может, хоть так дойдёт.
Я присела на край сруба, чувствуя, как подо мной тихо скрипят старые доски.
— Слушай, — сказала я. — Я тебя понимаю. Правда. Сама иногда хочу заорать на весь мир «осторожнее, я вам не мусорка». Но есть проблема: люди. Они пугаются. Они не привыкли к говорящим колодцам. Для них это нечистая сила, конец света, надо бежать к ведьме. А я, между прочим, спать хочу.
— А что мне делать? — колодец всхлипнул. — Терпеть дальше?
— Не терпеть, — ответила я. — Я тебе поставлю табличку. «Колодец с историей. Мусор не кидать. Кто кинет — будет проклят». И под этим — проклятие в подробностях. Для убедительности.
— Табличку? — колодец задумался. — А проклятие какое?
— Ну, не знаю, — пожала я плечами. — Могу сделать так, что у того, кто кинет сапог, сапоги будут сами ходить по ночам и петь похабные песни. Или превращу в жабу. Но жаба — это банально. Сапоги, поющие похабные песни, — это гораздо страшнее.
— А это мысль, — оживился колодец. — Алена, ты, я смотрю, ведьма с юмором. Я таких уважаю. Давай табличку. И проклятие. И, может, ещё что-нибудь?..
— Хватит с тебя, — отрезала я, вставая. — Сиди, жди табличку. И, колодец, — я обернулась, — если я узнаю, что ты опять кого-то до инфаркта довёл, я тебя замурую. Понял?
— Понял, — смиренно ответил колодец. — Спасибо, ведьма. Ты первая, кто меня вообще слушает.
Я пошла дальше. Печь Петра — та самая, которая капризничала и требовала «не эти дрова, другие», — оказалась в избе, на кухне, и была она обычной печью: большая, белая, с загнеткой и трубой. Я вошла, огляделась. У печи лежала горка дров, и она, увидев меня, немедленно заворчала:
— О, ведьма пришла. Ну-ка, ведьма, скажи этому хозяину, что дрова он не те кладёт. Я ему русским языком говорю: «Не эти дрова, другие», а он мне всё подкидывает какие-то сырые. Сырые! Мне же их потом в дыму не разжечь, я же не костёр, я печь. У меня репутация.
— Так, — сказала я, садясь на табуретку. — Давай по порядку. Какие дрова тебе нужны?
— Берёзовые, — печь оживилась. — Берёзовые, сухие, чтобы они трещали и давали жару. А он мне что? Осину какую-то. Осина — это не дрова, это наказание. От неё дыма много, а жару мало. Я, между прочим, за сто лет с лишним к берёзе привыкла. Я в этой избе со времён деда Петра стою. Дед Петра был мужик понимающий. Он в меня берёзу клал, и я его блинами угощала. А этот... — она вздохнула, и из поддувала поднялась струйка дыма, — этот сапог. Не понимает.
— Понял, — сказал Пётр из-за моей спины. — Берёзу буду класть. Сухую. Честное слово.
— И вообще, — добавила печь, — я не хочу говорить по-человечески. Это было только чтобы до него донести. Потому что он вечно меня не слушает. Я ему говорю «пора блины», а он мне «потом». Я ему говорю «трубу прочистить», а он «завтра». Вот я и заговорила. Только чтоб он понял.
— Ну что, Пётр, — обернулась я к хозяину. — Понял?
— Понял, — Пётр кивнул так энергично, что чуть не свалился. — Берёза. Сухая. Трубу прочистить. Блины. Всё понял.
— Вот и славно, — сказала я. — И, печь, — я повернулась к ней, — ты тоже. Не надо больше говорить. Если что — ворчи, как обычно. Ворчание люди понимают лучше. Оно привычное
— Ладно, — согласилась печь. — Ворчать я умею.