Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— Сосед, — сказал Дамиан. — Тысячу лет назад. У него был сосед, который портил яблоки. И он завещал это потомкам.
— А ты думал, древние люди были другими? — я улыбнулась. — Нет, Дамиан. Древние люди были такими же, как мы. Только у них не было чая в пакетиках и интернета. И им приходилось писать всё это от руки. На пергаменте. Свечкой. И, судя по обгоревшему краю, они иногда эту свечку роняли.
Дамиан посмотрел на свиток. Потом на меня. Потом на Ваську, который уже спал на свитке, свернувшись в пушистый шар и тихо мурлыча что-то про рыбу и мышей. И, кажется, впервые за всё утро улыбнулся по-настоящему — широко, легко, без всякого там исторического напряжения.
— Знаете, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать, почему мне сказали идти именно к вам. Не к городским ведьмам. Не к тем, кто берёт втрое дороже. А к вам.
— Почему? — спросила я, отхлёбывая чай.
— Потому что вы единственная, кто не пытается сделать из этого трагедию, — ответил он. — Городские ведьмы, когда я им показывал свиток, сразу начинали хмуриться, качать головами и говорить «о, это очень древняя магия, это очень опасно, нам нужно три недели на изучение». А вы прочитали его за полчаса, нашли там комаров и кота, и теперь сидите и пьёте чай.
— А что, — сказала я, — надо было хмуриться и качать головой? Могу. — Я нахмурилась и покачала головой. — «О, это очень древняя магия, Дамиан, это очень опасно, нам нужно три недели и три бочки солёной рыбы, чтобы это изучить». Так лучше?
Васька, не просыпаясь, фыркнул. Гришка за печкой издал звук, который можно было перевести как «наконец-то хоть какая-то польза от этой ведьмы». А Дамиан засмеялся — впервые за всё время, что я его знала, — и этот смех был таким неожиданно тёплым, что я даже немного растерялась.
— Ладно, — сказала я, отставляя чашку. — Допивай чай. Дочитываем последний кусок, и я тебе скажу то, что ты, наверное, и сам уже понял. Только, Дамиан, — я посмотрела на него серьёзно, — если ты после всего этого скажешь, что тебе всё-таки нужно было проклятие, я тебя точно превращу в дятла. Потому что дятел из тебя выйдет отличный. Упорный. Целеустремлённый. И с клювом.
— Договорились, — ответил Дамиан. — Никаких проклятий. Только кот, рыба и комары
— Вот и славно, — сказала я. — Гришка! Наливай ещё чаю. У нас тут историческое событие. Завещание кота. Такое не каждый день бывает.
Дочитали мы его быстро. Последние локти свитка оказались самыми скучными: Архипус Третий подробно перечислял, кому он завещает свои ночные горшки (Гильдии Писцов, с условием, что они будут использовать их по назначению, а не для хранения документов), кому — свою коллекцию перьев для письма (племяннику, который, судя по всему, был единственным родственником, ещё не успевшим чем-нибудь досадить старику), и кому — свои воспоминания о том, как он однажды видел дракона (никому, потому что «это было личное»). Заканчивался свиток припиской, сделанной явно позже, другими чернилами, и почерк был такой, будто человек писал, уже лёжа в постели и с трудом попадая пером в нужное место: «А если кто-то прочитает это после моей смерти и подумает, что я был сумасшедшим стариком, то пусть он сначала проживёт сто восемьдесят три года, поработает в Гильдии Писцов и попробует сохранить здравый ум. Удачи, бедняга».
— Ну что ж, — сказала я, аккуратно сворачивая свиток. — Проклятия нет. Кот есть. Рыба есть. Комары есть. Твой древний документ, Дамиан, оказался завещанием старого ворчуна, который любил своего кота больше, чем всю Гильдию Писцов вместе взятую. Это, между прочим, самое честное завещание, которое я видела за последние лет десять.
Дамиан сидел, глядя на свиток, и на его лице медленно, но верно проступало выражение человека, который только что понял, что полгода его жизни ушли на то, чтобы выяснить, что древний документ — это древний документ. Он не выглядел расстроенным. Скорее, озадаченным. Как будто он ожидал, что в конце его ждёт что-то большее — проклятие, тайна, пророчество, — а получил кота, рыбу и комаров.
— Знаете, — сказал он наконец, — я, кажется, впервые за полгода высплюсь. Потому что всё это время я думал, что ношу с собой что-то опасное. Что если я открою свиток не там, или не тогда, или не с теми словами, случится что-то ужасное. А теперь выясняется, что самое ужасное, что могло случиться, — это если бы кот Архипуса не дождался похорон и съел рыбу раньше времени.
— Кот бы дождался, — сказал Васька, не открывая глаз. — Коты, между прочим, умеют ждать. Мы терпеливые. Мы просто делаем вид, что нет.
— Вот именно, — кивнула я. — Ладно, Дамиан. Свиток я тебе расшифровала. Копию сделаю, если надо, но, честно говоря, я бы на твоём месте просто отнесла его в архив и забыла. Это не проклятие. Это не пророчество. Это старик, который боялся, что после его смерти всё пойдёт не так, и написал об этом сорок локтей текста. Уважаю. Но читать это ещё раз я не собираюсь.
Дамиан поднялся, аккуратно заворачивая свиток в ту самую тёмную ткань, в которой принёс. Движения у него были бережные, почти ритуальные, и я поняла, что он всё-таки историк до мозга костей — даже когда выясняется, что его сокровище — это завещание кошатника, он всё равно обращается с ним так, будто это реликвия.
— Спасибо, — сказал он, глядя на меня. — Честно. Я не ожидал, что всё закончится так… быстро. И так… — он поискал слово, — по-домашнему. Городские ведьмы, когда я к ним приходил, сразу начинали что-то варить, курить благовония, чертить круги на полу. Одна даже попросила меня выйти из комнаты и не дышать, пока она «настраивается на энергию документа». Я стоял за дверью полчаса. Она потом сказала, что документ «тёмный и опасный», и взяла с меня три золотых.
— Три золотых? — я присвистнула. — За то, чтобы постоять за дверью и не подышать? Дамиан, ты, случаем, не хочешь ещё какой-нибудь свиток расшифровать? Я беру