Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— Ну, — сказала я, усаживаясь в кресло и кивком предлагая Дамиану сесть напротив. — Показывай.
Он развернул свиток на столе — бережно, почтительно, и пергамент, старый, пожелтевший, с обгоревшими краями, зашелестел под его пальцами. Я наклонилась. Печати на свитке были странные: не драконьи, не эльфийские, не человеческие. Какие-то... я присмотрелась. И вдруг фыркнула.
— Что? — Дамиан поднял на меня встревоженный взгляд. — Что там?
— Это печать Гильдии Писцов, — сказала я, и в моём голосе было столько разочарования, что даже Гришка за печкой сочувственно крякнул. — Я её узнала. Бабушка мне показывала такие. Эта гильдия существовала три тысячи лет назад, занималась тем, что заверяла документы, и, судя по всему, была настолько занудной, что даже драконы предпочитали с ними не связываться. А вот это, — я ткнула пальцем в обгоревший край, — вообще не печать и не магия. Это кто-то свечкой неаккуратно капнул. Видишь, воск? Свиток, скорее всего, лежал на столе, а рядом горела свеча, и хозяин, увлечённый своими важными древними делами, просто не заметил, что подпалил собственный документ.
Дамиан смотрел на меня с таким лицом, будто я только что сказала ему, что его древняя реликвия — это не более чем старый черновик.
— То есть... — начал он медленно. — Вы хотите сказать, что обгоревшие края, из-за которых три ведьмы отказались со мной разговаривать, — это просто...
— Небрежность, — кивнула я. — Обычная человеческая небрежность. С кем не бывает. У меня вон вчерашняя чашка до сих пор на столе стоит, и ничего, мир не рухнул.
Васька, который уже успел запрыгнуть на подлокотник моего кресла, фыркнул.
— А я говорил, — заявил он с торжеством. — Я сразу понял. Я, между прочим, носом чую подвох за версту. И этот свиток у меня с самого начала подозрений не вызывал. Ну, кроме того, что он пахнет канцелярией. Но это же не преступление.
— Ты минуту назад говорил, что это «древняя реликвия», — напомнила я.
— Я говорил «древний». Древний — не значит страшный. Древние вещи обычно просто... старые. Как Гришка.
— Эй! — возмутился домовой из-за печки. — Я, между прочим, всё слышу!
— Вот и хорошо, — отозвался Васька. — Значит, не придётся повторять.
Дамиан всё ещё смотрел на свиток, и на его лице медленно, но верно проступало что-то, что я могу описать только как «человек, который три месяца таскал с собой старый черновик и боялся его открыть».
— Значит, я зря... — начал он. — Я ездил по мирам. Я искал ведьм. Я потратил на это полгода. И всё это время это был просто... документ с опечаткой?
— Не с опечаткой, — поправила я, вглядываясь в текст. — Это не опечатка. Это... — я прищурилась, — это завещание. Древнее. Очень древнее. Но не магическое. Тут написано: «Я, нижеподписавшийся, оставляю своему коту всё своё имущество, включая дом, подвал и три бочки солёной рыбы, а также обязуюсь после смерти являться по ночам и проверять, как он справляется». И подпись. И печать. И, — я перевернула свиток, — приписка на обороте: «Рыбу не трогать. Она моя. Даже после смерти».
Васька заглянул в свиток через моё плечо и издал звук, который я могу описать только как «глубокое, философское удовлетворение».
— Вот это я понимаю, — сказал он. — Древний документ. Солидный. Со смыслом. Человек знал, что оставляет, и знал, кому. Уважаю.
Дамиан смотрел на нас обоих с таким выражением, будто пытался понять, шутим ли мы или это у нас семейное.
— То есть... — сказал он наконец. — Вы можете его расшифровать?
— Могу, — кивнула я, откидываясь в кресле. — Только, Дамиан, у меня есть один вопрос. Ты полгода ездил по мирам, искал ведьм, таскал с собой завещание древнего кошатника — и всё это ради чего? Ты что, его наследник? Или ты кот?
Дамиан открыл рот. Закрыл. Потом посмотрел на Ваську, который смотрел на него с непередаваемым превосходством, и медленно, очень медленно ответил:
— Нет. Я не наследник. И я не кот. Я... я историк. Я нашёл этот свиток в архиве и подумал, что это важный исторический документ. А потом мне сказали, что его нужно расшифровать, потому что там может быть древнее проклятие. И я... ну...
— Ты испугался, — подсказала я.
— Я проявил осторожность, — с достоинством ответил он.
— Ты испугался, — повторила я. — И полгода таскал с собой завещание кота, потому что тебе сказали, что там может быть проклятие. Дамиан, ты, случаем, не в Гильдии Писцов работаешь? Потому что у тебя подход к делу очень... их.
Он покраснел. Честно, покраснел — до кончиков ушей, которые, кстати, были очень даже ничего. Васька издал звук, который можно было перевести как «ну вот, теперь всё ясно», и принялся вылизывать лапу с видом победителя.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Расшифрую я твой свиток. Только, Дамиан, это будет стоить. И не денег. — Я улыбнулась. — Ты мне расскажешь, почему историк, который боится древних свитков, таскает с собой кинжал на поясе. И почему у тебя на сапогах грязь из трёх разных миров. И почему ты пришёл именно ко мне, а не к городским ведьмам, которые берут за расшифровку втрое дороже и врут в лицо в два раза лучше.
Дамиан посмотрел на меня. Потом на Ваську. Потом на свиток, который всё ещё лежал на столе, пахнув канцелярией и солёной рыбой.
— Договорились, — сказал он. — Но сначала я хочу чай. Крепкий. Потому что я не спал всю ночь, потому что боялся, что вы меня проклянёте, и, честно говоря, чай сейчас нужнее, чем расшифровка.
— Чай есть, — ответила я. — Гришка, ставь чайник. И пирожки доставай. У нас, кажется, сегодня будет долгий и очень странный день.
Гришка из-за печки что-то проворчал, но чайник, судя по звуку, поставил. А Васька, который уже улёгся на свиток, свернувшись на нём,