Аукционист - Джоан Сэмсон

Звон дверных колокольчиков сообщил об уходе Френча, Джон обернулся ему вслед. Сквозь заставленную витрину краем глаза он заметил офицера полиции штата – тот поспешно отходил от двери Айка Линдена, на ходу надевая на голову форменный стетсон[3].

Глухое рычание заводящегося двигателя слилось с натужным кашлем грузовика Френча. Синий «олдсмобиль» с нью-гэмпширскими номерами – Джон заприметил его еще на подходе.

Почти машинально он повернулся к Фанни, вопрос явно читался у него на лице.

Она посмотрела на него пустым взглядом. В магазине больше никого не было.

– Можешь зайти к старику, если хочешь, – сказала она.

Темный силуэт Айка выделялся на фоне окна. Когда глаза Джона привыкли к полумраку, его охватило разочарование. Он рассчитывал поговорить с влиятельным человеком, а перед ним сидел дряхлый старик. Голубой свитер, как-то по-женски накинутый на плечи, очки на цепочке, которые Айк даже не удосужился надеть ради Джона.

– Неприятности? – спросил Джон, кивая в сторону, куда ушел полицейский.

– Дружеский визит, – спокойно ответил Айк и принялся перекладывать бумаги на стоящем перед ним столике.

Джон стоял посреди комнаты, не зная, с чего начать. Из магазина донесся звон колокольчиков.

– Я пришел узнать, почему меня в этом году отстранили от грейдера, – выпалил он.

– Дорогами теперь заведует Джимми Уорд, – сказал Айк.

– Джимми же – помощник шерифа.

Айк надел очки и посмотрел на него снизу вверх.

– Ну и что? Он занимается и дорогами.

– Я подумал, из-за этого меня и отстранили, – продолжал Джон. – Вы ведь тоже член городского совета.

– Я старый больной человек, – сказал Айк. – И я никогда не лез куда меня не просят.

Джон покраснел и вцепился в спинку кресла перед собой.

– Просто подумал… вдруг вы поможете, – пробормотал он.

– Чего? – с явным раздражением переспросил Айк.

– Думал, вдруг вы поможете с работой, – повторил Джон чуть громче.

– Я услышал тебя и в первый раз, – буркнул Айк, возвращаясь к своим бумагам. – Что-то не припомню, чтобы кто из Муров когда-то просил милостыню.

Джон еще сильней сжал спинку кресла. Айк поднял какой-то документ и начал его внимательно разглядывать.

– Я пятнадцать лет дороги ровнял, – сказал Джон.

Старик и ухом не повел.

Джон развернулся, отдернул занавеску и пошел через магазин к выходу.

– Твои лезвия, – донесся из полумрака голос Фанни.

Джон отступил, смел с прилавка упаковку и снова направился к двери.

– Доллар двадцать один, – крикнула Фанни вслед.

Джон судорожно вздохнул и остановился. Полез в карман, вытащил два мятых доллара и положил на прилавок.

– Не переживай. – Фанни отсчитывала сдачу. – Ему и так хватает забот – себе бы помочь, не то что другим.

Многие вещи с чердака буквально рассыпались в руках – годы и перепады температур сделали свое дело. Аукционист вывозил их грузовиками, и чердак опустошился куда быстрее, чем Муры могли себе представить.

Единственное, за что они получили приличные деньги, – сундук, доверху набитый письмами и открытками матери Мими. Тысячи посланий, потрепанных, запыленных, перемешанных с блестками истлевших валентинок. Мать Мими состояла в кружке рукодельниц, клубе цветоводов, обществе любителей открыток, объединении коллекционеров спичечных этикеток и переписывалась с людьми со всех уголков страны. Все письма начинались довольно уныло – с перечисления неудач, смертей и болезней. Мими была уверена, что письма, которые писала в ответ сама мать, наверняка были такими же скучными.

Крупная, энергичная и очень доверчивая женщина, мать Мими до самой смерти не смогла примириться с реальностью. Мими стала для нее очередным разочарованием – рано вышла замуж, да еще и за фермера. Не оправдала надежд, которые сулила ее юная красота. Красота, что в мечтах матери должна была принести ей в мужья врача, сенатора или на худой конец принца.

От этих писем Мими становилось не по себе. Она начинала думать, что именно постоянные жалобы и процесс изложения их на бумаге делали мать такой несчастной. Сама Мими брала в руки ручку только в самом крайнем случае.

Двадцать восьмого июня Перли и Гор увезли три коробки недошитых лоскутных одеял – последнее с чердака, что еще имело хоть какую-то ценность. Джон, Мими и Хильди забрались наверх и осмотрели оставшийся мусор. В горах пыли повсюду валялись изгрызенные картонки, истлевшие тряпки, обглоданные початки кукурузы – следы зимних пиршеств рыжих белок. В углу громоздилась куча ржавых промасленных бочек, оставшихся с тех времен, когда отец Джона пытался выращивать персики. Мими спустилась за метлой, и весь этот жаркий душный день они приводили чердак в порядок.

Когда наконец закончили, Мими оперлась на метлу и огляделась. Хильди весело скакала по прогнувшимся половицам.

– Вот это я понимаю – весенняя уборка. Весь этот хлам только пожара и ждал. Вот увидишь, ни капельки жалеть не будем.

– Ну и хватит, – сказал Джон. – Покончено раз и навсегда.

Мими ничего не ответила. Только когда они все втроем шли к пруду, чтобы немного освежиться, произнесла:

– Уж наверное они не слепые. С нас теперь взять нечего.

Джон промолчал.

– Ты как думаешь, Джон? – спросила она.

– Раз сама знаешь, чего меня спрашиваешь? – огрызнулся Джон.