Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
— Не преувеличивайте. Рейли разработал безупречный план. Он завербовал лучшего комендора на «Гангуте». Деньги были выплачены, пути отхода через шведскую миссию подготовлены, кокаин для взвинчивания нервов передан из рук в руки…
— И каков итог? — первый резко подался вперед, и тусклый свет окна выхватил его бледный, патрицианский лоб и тонкие сжатые губы. — Итог таков, сэр, что ваш комендор стоял во фрунт и орал «ура» громче всех остальных матросов! Он даже не посмел сунуть руку в карман! Почему? Потому что этот инфернальный голем вышел к ним в машинном мазуте и похлопал капитана по плечу! Вы не понимаете природы восточной деспотии. Этого гиганта невозможно убить из толпы. Его харизма подавляет волю славянского плебса на биологическом уровне. Для мужика в шинели он — воплощенное чудо Господне!
— Вы предлагаете смириться с тем, что этот «плотник» через месяц войдет в Кенигсберг, а к осени потребует ключи от Константинополя и развернет русские эскадры в Тихом океане? — огрызнулся второй, с силой выпуская густой сизый клуб дыма. — Вы видели сводки из Токио? Японцы де-факто координируют с ним свои действия! Если так пойдет дальше, Британская империя потеряет Индию и Китай без единого выстрела со стороны кайзера!
— Я предлагаю прекратить тратить королевские фунты на цирковые аттракционы с наемными убийцами, — сухо отчеканил первый. — Охотиться за головой Петра — безумие. Вокруг него теперь тройное кольцо преображенцев и семеновцев под командованием поручика Воронова, а саму столицу намертво держат рабочие комитеты большевиков. Убить его в лоб не удалось и не удастся. Значит, мы должны уничтожить почву, на которой он стоит.
— Вы о чем?
— Об империи, мой друг. О теле колосса, — первый поднялся с кресла, подошел к карте Евразии, висевшей в темном простенке, и провел узким холеным пальцем по ее южным и западным окраинам. — Россия сильна лишь до тех пор, пока она мобилизована как единый механизм вокруг петроградского кулака. Но эта империя — лоскутное одеяло, сшитое из десятков покоренных народов. И по этим швам мы обязаны ударить немедленно.
Собеседник с сигарой прищурился:
— Национальные окраины?
— Именно. Туркестан и Средняя Азия. Там готовится царский указ о мобилизации инородцев на тыловые окопные работы. Туземные мусульмане не хотят рыть траншеи для православного царя. Достаточно бросить туда двадцать тысяч золотых червонцев через наши персидские каналы, поднять местных мулл, объявить джихад — и мы получим колоссальное восстание в тылу, которое свяжет руки как минимум трем армейским корпусам. Далее — Кавказ. Армянские и грузинские националисты уже ждут сигнала в Тифлисе. Финляндия: егерские батальоны из финских студентов уже тайно обучаются в Германии, и мы должны не мешать им, а скоординировать их удар на Выборг. И, наконец, Украина. Союз освобождения Украины в Вене работает вовсю.
Второй собеседник тихо, одобрительно усмехнулся.
— В этом есть резон. Зажечь степь и горы. Растянуть его внимание от Балтики до Памира.
— Не просто растянуть, — в голосе первого зазвенела ледяная, безжалостная сталь опытного дирижера чужих катастроф. — Мы заставим его захлебнуться в собственной крови. Он начнет карать бунтовщиков на окраинах с привычной ему свирепостью — и тем самым окончательно оттолкнет от себя весь цивилизованный мир. Вы уже связались с нашими резидентами в Тегеране и Стокгольме?
— Связался, — отозвался человек с сигарой, поднимая бокал с виски к тусклому свету. — Золото пошло через границу три дня назад. Оружие уже полгода понемногу перебрасывается в Семиречье караванами через китайский Синьцзян. Степь вспыхнет к началу июля.
— Прекрасно, — сухо бросил первый, глядя в темное стекло, по которому струились майские дождевые потоки. — Пусть Петр празднует победу над кайзером. Пока он строит флот в Кронштадте, мы выбьем из-под его ног саму землю. До дна. За победу цивилизации, сэр.
Хрустальные бокалы сошлись в полумраке с сухим, погребальным звоном.
Часть III. Крымский чай и балтийский счет
Петроград в первых числах июня 1915 года по старому стилю напоминал раскаленную наковальню, по которой лупили сразу с трех сторон. С запада доносился глухой, победный гул тяжелых осадных мортир Обуховского завода, методично вбивавших в пыль и битый кирпич форты Кенигсберга. С залива тянуло свежим пороховым дымом и гарью выброшенного на камни германского крейсера «Зейдлиц». А на перронах Варшавского и Николаевского вокзалов чуть ли не ежедневно тормозили спецпоезда, из которых на перрон сыпались встревоженные господа в безупречных цилиндрах и фраках, френчах цвета хаки и дипломатических котелках.
Европейские союзники слетались на берега Невы, словно чайки на запах распоротого китового брюха.
Крах германского фронта в Восточной Пруссии и балтийская катастрофа кайзеровского флота перевернули все расчеты Уайтхолла и набережной Кэ д’Орсе. Война, которую в Лондоне и Париже планировали вести годами — неспешно истощая германскую промышленность, ссужая гибнущую Россию займами под грабительские проценты и готовясь к разделу континента в уютных женевских гостиных, — внезапно свернула на русскую колею. Кенигсберг — колыбель прусской монархии, цитадель Гогенцоллернов — стоял на пороге капитуляции. Если бы русский сапог перешагнул Вислу до того, как британская армия лорда Китченера сподобится на генеральное наступление во Фландрии, вся архитектура послевоенного мира полетела бы к черту.
Сэр Джордж Бьюкенен и Морис Палеолог развили в столице бурную деятельность. Едва ли не каждое утро их сверкающие ландоле тормозили у парадного подъезда Министерства иностранных дел на Дворцовой площади.
Дипломаты требовали. Они требовали «немедленного созыва межсоюзнической военной конференции», «строгой координации стратегических усилий», «недопущения сепаратных аннексий на востоке» и — главное — учреждения постоянного британского и французского финансового контроля над распределением трофеев и заказов. В их речах сквозила плохо скрытая спесь банкиров, явившихся описать имущество строптивого должника, который внезапно разбогател за одну ночь.
Но в кабинете на Дворцовой их встречал не робкий Сазонов, готовый краснеть и извиняться за каждый успех русского оружия. Там сидел старый дипломатический бульдог барон Розен. Привалившись к высокой спинке кожаного кресла, министр неспешно распечатывал гаванскую сигару, обрезая ее кончик специальными щипцами, прикуривал, щурил сквозь сизый дым тяжелые веки и выслушивал пылкие филиппики союзников с ледяным, убийственным равнодушием.
— Мои дорогие коллеги, — скрипучим, безукоризненно вежливым французским ронял Розен, стряхивая пепел в малахитовую чашу. — О каких «сепаратных аннексиях» изволит беспокоиться сэр Джордж? Кенигсберг — это не аннексия. Это старая русская провинция, присягавшая императрице Елизавете Петровне еще в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году, когда ваши предки, месье Палеолог, с