Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Начальник штаба полковник Арсеньев стоял у аппарата Юза, бледный как полотно. Рядом застыл начальник контрразведки фронта.
— Читай, Арсеньев, — глухо, по-медвежьи рыкнул Петр, вперив в штабного налитые свинцом круглые глаза. — Сказывай, откуда еще нарывы полезли.
Арсеньев сглотнул ком, развернул первую ленту с синей печатью Киевского жандармского управления:
— Из Киева, государь. Телеграмма от командующего Юго-Западным военным округом генерала Иванова. Третьего дня в Киеве, Полтаве и Виннице активизировался так называемый «Союз освобождения Украины». Эмиссары из Вены, деньги австрийские и британские. Студенты университета Святого Владимира и ячейки левых эсеров попытались поднять мятеж в запасных батальонах. Распространяют воззвания на малороссийском наречии: «Долой москальскую бойню», «Петр-сыноубийца строит каторгу для вольной Украины», «Хлеб — малороссам, штыки — в землю». В предместьях Киева эсеры взорвали два железнодорожных стрелочных перевода, пытались пустить под откос эшелон с мукой, шедший на фронт к Брусилову.
— Взорвали? — Петр медленно прищурился, и зловещий тик дернул угол его тонких усов. — Дальше читай!
— Закавказье, Ваше Величество, — Арсеньев взял вторую ленту. — Донесение наместника на Кавказе из Тифлиса. Боевые дружины правых эсеров и меньшевиков при поддержке турецкой и британской агентуры перерезали телефонные линии между Баку и Тифлисом. На Бакинских промыслах Нобеля и Ротшильда предпринята попытка поджога резервуаров с сырой нефтью. Террористы требуют провозглашения «Закавказской демократической республики» и прекращения поставок мазута для Балтийского флота. Утверждают, что флот Петра встанет без каспийской нефти через две недели!
— А Туркестан? — царь шагнул к столу, опершись кулаками о дерево.
Лицо Арсеньева потемнело окончательно:
— Хуже всего в Туркестане, государь. Из Ташкента, Андижана и Верного — сплошной набат. Британское золото хлынуло через Афганистан и персидский Мешхед сотнями тысяч червонцев. Английские резиденты в Кашгаре вооружили караваны винтовками системы «Ли-Энфилд». Местные баи, ишаны и религиозные фанатики дервишских орденов объявили священный газават против «белого царя». Поводом послужил проект указа об отзыве инородцев на тыловые окопные работы. В Семиречье киргизские и дунганские банды вырезали три почтовые станции, осадили казачьи станицы, перебили телеграфные столбы вдоль тракта. Начальник края генерал Куропаткин телеграфирует: мятеж разрастается, гарнизоны заперты в крепостях, бунтовщики режут переселенцев тысячами!
В штабном вагоне повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь за окном шумел ночной дождь да шипел пар в топке маневрового паровоза.
Арсеньев опустил руки:
— Государь… Британский удар скоординирован блестяще. Они бьют по подбрюшью. Если мы снимем с фронта четыре армейских корпуса для усмирения окраин — наступление Брусилова в Пруссии захлебнется. Кенигсберг деблокируют немцы. Фронт рассыплется.
Петр стоял неподвижно. Его двухметровый силуэт в полумраке вагона казался вытесанным из цельного базальтового утеса.
Любой другой правитель на его месте — нервный Николай, парадный великий князь или испуганный министр — немедленно ударился бы в истерику: бросил бы карательные экспедиции, объявил чрезвычайное положение, оголил фронт и утопил страну в бессмысленной гражданской резне.
Но Петр мыслил категориями не полковничьих страхов, а векового государственного строительства. Его гений плотника мгновенно отделил гнилую пену от живой древесины.
Царь медленно подошел к карте Империи, заложил руки за спину и вдруг негромко, страшно усмехнулся:
— «Автономии» просят? «Воли» захотели от царского ярма? — голос исполина завибрировал низкой, раскатистой медью. — Думают, застали царя со спущенными штанами, пока он пруссака под Кенигсбергом месит? Шалишь, господа англичане. Союзнички хреновы. С таковыми союзниками и враги не потребны.
Петр резко повернулся к Арсеньеву:
— Пиши манифест. Сию же секунду! От моего имени и от имени Николая!
Арсеньев схватил перо, обмакнул в чернила:
— Слушаю, Ваше Величество!
— Пиши твердо: государи признают за народами империи право на внутреннее самоуправление и автономию в обычаях, вере и языке! Но — при одном непреложном условии! Сия автономия дается токмо тем землям, где воля сия подтверждена всенародным сходом волостей, фабричных комитетов и солдатских депутатов, а не кучкой горлопанов! Ежели народ за автономию встанет — пусть шлет выборных в Петроград, осенью в Думе закон утвердим! Но ежели кто начнет за вражье золото рельсы рвать да армию в спину бить — судить яко изменников и вешать на месте без суда! Передать по всем аппаратам открытым текстом! Во все газеты, во все волости!
Арсеньев поднял ошеломленный взгляд:
— Государь… Вы даете им автономию?
— Дурья твоя башка! — Петр припечатал ладонь к столу. — Я даю им очную ставку с собственным народом! Ты думаешь, углекоп в Юзовке или слесарь в Харькове спит и видит, как бы ему под венского господина лечь? Ты думаешь, армянин в Эриване или грузин в Тифлисе мечтает турецкий ятаган себе на шею примерить? Пусти манифест! Пусть мужик сам поглядит, кто за державу радеет, а кто на английские сребреники его кровью торгует!
…И слова Петра оправдались с чудовищной, сокрушительной точностью.
Через сорок восемь часов в Харькове, на гигантском паровозостроительном заводе Гартмана, разыгралась сцена, поставившая крест на всех австро-британских расчетах.
На заводской двор, где в обеденный перерыв собрались четыре тысячи рабочих литейного и котельного цехов, явилась делегация «Союза освобождения Украины». Сечевые агитаторы в щегольских австрийских френчах и студенты-эсеры в вышиванках взобрались на штабель колесных пар. Тщедушный очкастый приват-доцент в каракулевой шапке развернул желто-синее полотнище и истерическим фальцетом заголосил над притихшей толпой:
— Братья украинцы! Час настал! Царь-сыноубийца дрогнул! Петроград признал наше право на автономию! Долой москальскую каторгу! Бросайте станки! Ни одного паровоза для царской армии! Пусть москали сами подыхают под немецкими бомбами! Наша родина — вольная Украина под скипетром просвещенных Габсбургов!..
Толпа слушала молча.
Четыре тысячи закопченных, жилистых рабочих — украинцев из-под Полтавы и из харьковской Салтовки, тульских оружейников, курских кузнецов, спаянных в единый рабочий коллектив казенным пайком, бешеным трудом в три смены и гордостью за победы под Праснышем.
Вперед не спеша вышел старший мастер прокатного цеха, седой гигант Тарас Коваленко — георгиевский кавалер за Мукден, чей старший сын прямо сейчас вел штурмовую роту на Кенигсберг. Коваленко вынул изо рта цигарку, сплюнул под ноги агитатору и вытер черную от мазута ладонь о кожаный фартук:
— Ты, паскуда в очках… Ты кому сие