Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Радист не ответил — пальцы его судорожно выбивали вызов по ключу, запрашивая позывной «Киевского». В эфире стоял сплошной скрежет: германские мощные корабельные станции «Телефункен» уже включили помехи, глуша частоты Балтфлота сплошным треском электрических разрядов.
Секунды падали, как капли свинца. 04:55. Пять часов ровно. Напряжение в бункере достигло той черты, когда у людей начинают сдавать нервы. Воронов видел, как у капитана Черкасского мелко, безостановочно дергается веко, а молодой поручик-шифровальщик у стены беззвучно, истово крестится дрожащей пятерней на угол, где не было даже иконы — лишь голый серый бетон.
В 05:08 из репродуктора полевого телефона береговой связи раздался сухой, трескучий голос командира Церельской батареи, сквозь который докатывался глухой, раскатистый грохот:
— Батарея ведет огонь по головным тральщикам! «Тетис» открыл ответный огонь главным калибром! Первый залп — недолет тридцать саженей! Осколками посекло настил первого орудия! На горизонте разворачивается «Зейдлиц»… Он лег на боевой курс, разворачивает башни правого борта! Готовит бортовой залп по мысу! Если они накроют нас… мы не удержим пролив дольше четверти часа! Просим поддержки флота!..
— Терпеть! — Петр вырвал трубку телефона из рук остолбеневшего дежурного и рявкнул в мембрану с такой жгучей яростью, что мембрана зазвенела: — Стоять насмерть, слышишь, комендор?!! Землю жрать, а от пушек не отходить! Сам лично за бруствером встану, коли дрогнете! Держать створ!
Он швырнул трубку на аппарат и повернулся к радиостанции. Челюсти царя были стиснуты так, что желваки вздулись буграми, а на висках забились синие жилы:
— Где… крылья?..
В 05:12 воздух в бункере снова взорвался треском приемника. Искровой разрядник щелкнул, выбросив пучок синих колючих молний. Из динамика сквозь вой атмосферных помех прорвался далекий, вибрирующий, перекрываемый ревом четырех мощных авиамоторов голос. Это был открытый, незашифрованный сигнал на флотской боевой волне. Голосовая радиосвязь была еще в диковинку, но едва Петр узнал о ее существовании, немедленно распорядился снабдить эскадрилью «Муромцев» хотя бы одной рацией. Флагману ради нее пришлось пожертвовать двумя третями бомбовой нагрузки, но связь была важнее.
Голос командира корабля «Илья Муромец — Киевский», поручика Смирнова:
— «05:12! Всем станциям Балтфлота! Я — „Киевский“! Высота — две тысячи двести метров! Под нами разрыв облачности над мысом Домеснес! Видим всю армаду германцев! Колонна линейных судов застряла в предполье минных банок! Тральщики сбились в кучу у банки Литке! За нами строем пеленга идут „Петроградский“, „Орел“ и „Северный“! Двадцать восемь истребителей связывают боем немецкие поплавковые „Фридрихсхафены“! Сбито три гидроплана кайзера, горят на воде!..»
В бункере никто не посмел вздохнуть. Офицеры вжались в столы.
— «05:14! — орал сквозь рев винтов Смирнов, и в его голосе сквозило опьяняющее, нечеловеческое торжество. — Ложимся на боевой курс над „Зейдлицем“! Немецкие комендоры задрали стволы зенитных пулеметов, бьют вслепую сквозь облака! Осколки хлопают по полотну нижнего крыла, пробит маслобак правого крайнего мотора! Машина идет устойчиво! Бомбардир капитан Горшков у оптического прицела… Открыты люки бомбоотсеков! Ветер западный, четыре метра… Сброс первой серии! Пошли шестнадцатипудовые!..»
— Господи, благослови… — прошептал Эссен, сжав кулаки на груди так, что побелели костяшки.
Секунды ожидания превратились в вечность. Тридцать пять секунд полета бомбы с высоты двух верст.
В 05:18 приемник забился в истерике. Но это был уже не самолет. Это был прямой перехват сигнальной радиостанции самого германского флагмана — линейного крейсера «Зейдлиц»:
— «CQD! CQD! Всем судам флота! Флагман атакован с воздуха гигантскими аэропланами! Прямое попадание в крышу средней башни главного калибра! Плита триста пять миллиметров пробита вертикальным фугасом! Взрыв перегрузочного отделения! Пожар погребов боезапаса левого борта! Затоплены кормовые отсеки! Потеряли ход! Руль заклинен в положении тридцать градусов право на борт! Нас несет на собственное тральное поле!..»
В следующую секунду вклинилась телефонограмма с наблюдательного пункта маяка Свальферорт:
— «05:20! Наблюдаем грандиозный взрыв на немецком флагмане! Башня крейсера сорвана со штырей и опрокинута в воду! Черный столб дыма поднялся выше облаков! От взрывной волны накренился шедший рядом броненосец „Брауншвейг“! В строю немцев полнейшее расстройство! Тральщики бросили тралы, спасаются от пулеметного огня русских гидропланов!..»
— А-а-а-хр-р-р-а-а-а! — этот звук вырвался из глотки Петра подобно львиному рыку.
Царь со всего размаха, вложив в удар всю мощь своего двухметрового тела, обрушил трость на центральный стол. Массивная дубовая столешница толщиной в два вершка треснула с сухим, пушечным грохотом, расколовшись от края до середины. Чернильница подпрыгнула, залив карту брызгами черной туши.
— Достали! — взревел Петр, и лицо его перекосилось в страшном, безумном оскале бомбардира, чье орудие сработало без осечки. — Достали по темени сукиного сына! Пробили броню заморскую! Шидловский, сукин кот, целую в уста! Что дальше⁈ Говори, что дальше деется?!!
Радист, срывая ногти о клавиши, перехватывал немецкий эфир. Там творился кромешный ад. Немецкая вымуштрованная дисциплина, державшаяся десятилетиями, лопалась по швам под ударами русских бомб:
— «05:25! Радиоперехват с броненосца „Эльзас“! „SOS. Флагман горит, рулевое управление уничтожено. 'Зейдлиц“ навалился на тральщик Т-48, перерубил его форштевнем! Тральщик затонул со всем экипажем! Пытаемся отвернуть влево… Внимание, минная банка! Всплывающие мины!..»
Свальферорт подтверждает: «Эльзас» подорвался. Два взрыва подряд под правым скуловым броневым поясом! Огромный фонтан воды над мостиком! Броненосец оседает носом, крен пятнадцать градусов на правый борт! Корабли германского авангарда скучились у банки Литке, открыли беспорядочный огонь из всех орудий по воде, полагая, что атакованы подводными лодками!'
В этот момент в бункере раздался тяжелый стук — это адмирал Эссен, задыхаясь от приступа кашля и безумного волнения, покачнулся и едва не упал на разбитый стол. Воронов успел подставить ему плечо. Лицо адмирала было мокрым от слез, губы шептали:
— Боже праведный… Они стоят… Они скучились на минном поле… Это же тир… Это расстрел…
Петр шагнул к адмиралу, схватил его за плечи, встряхнув так, что зазвенели серебряные погоны:
— Николай Оттович! Твой выход! Спускай псов с цепи! Всех до единого!
Эссен сорвал со стены телефонную трубку прямого провода на Моонзундскую минную позицию. Голос старого адмирала, минуту назад сипевший и угасавший, вдруг обрел ту страшную, командную медь, с которой он в четырнадцатом году вел крейсер «Новик» в первый ночной бой:
— Багряному! Командиру линейного корабля «Слава»! Выйти из пролива на внешний рейд! Открыть огонь главным калибром по скоплению вражеских линейных сил у банки Литке! Корректура — по радио с борта гидропланов «Орлицы»! Броненосцу «Цесаревич» — следовать в кильватер «Славе»! Дивизиону эсминцев Трухачева… капитан первого ранга Трухачев, слышите меня?
— Слышу вас, командующий! — отозвался далекий,