Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Шел четвертый час утра 28 мая 1915 года. Самое гиблое, мертвое время на войне, когда кровь стынет в жилах, а человеческое естество протестует против бодрствования. Но спать здесь не мог никто.
Над длинными дубовыми столами, подвешенными к балкам на пеньковых амортизаторах для гашения сотрясений от тяжелых разрывов, мерно гудели искровые передатчики системы «Телефункен» и флотские радиотелеграфные аппараты завода «Сименс и Гальске». В полутьме, едва рассеиваемой тусклыми жестяными абажурами, стояла звенящая, пыточная тишина, сквозь которую пробивался лишь монотонный, механический стрекот буквопечатающих лент аппаратов Юза, сухое клацанье ключей Морзе и высокий, вибрирующий вой радиоразрядов в наушниках дежурных вахтенных. Эфир над Балтикой стонал, шипел помехами, но держал глухую, давящую паузу.
Это было ожидание казни. Все присутствующие офицеры Генерального штаба и морские специалисты знали сухую арифметику наступающего дня. И эта арифметика не оставляла надежды.
Германская эскадра вице-адмирала Эрхарда Шмидта шла не просто прорывать Ирбены — она шла уничтожать. В кильватерных колоннах кайзера на фарватер наползала армада из сорока вымпелов: новейшие линейные крейсера «Зейдлиц» и «Мольтке» с броней в одиннадцать дюймов и дальнобойной артиллерией, способной перетереть в щебень любой русский форт; семь эскадренных броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах»; легкие крейсера «Аугсбург», «Тетис», «Бремен»; три флотилии новейших эсминцев, дивизионы тральщиков и плавбазы гидроавиации. Вся эта стальная лавина должна была взломать горловину залива, выкатить на рейд Риги и в упор расстрелять приморский фланг 12-й армии генерала Радко-Дмитриева, обрушив весь Северо-Западный фронт.
А у входа в пролив их ждали лишь ветхая «Слава» да ветеран Порт-Артура «Цесаревич» — тихоходные броненосцы с четырьмя старыми двенадцатидюймовками каждый, дивизион эсминцев Трухачева да береговые пушки мыса Церель. Четыре новеньких дредноута типа «Севастополь» Петр и Эссен наотрез отказались выводить из Моонзунда: бросить их в узкий, нетраленый пролив под веер торпед германских субмарин значило погубить возрожденный флот в первый же день.
Петр сидел посреди операционной залы верхом на артиллерийском зарядном ящике, широко расставив длинные, обтянутые зеленым сукном ноги в яловых сапогах. Морской китель контр-адмирала был расстегнут, обнажая жилистую, поросшую жестким черным волосом шею. Великан не двигался, лишь правая рука его, мертвой хваткой сжимавшая дубовую трость, с редким, тяжелым стуком опускала латунный наконечник на бетонные плиты: тук… тук… тук…
Лицо царя, приехавшего сюда автомобилем, было серым от бессонницы, под глазами залегли темные круги. На лбу блестели капли холодного пота. Недавний хирургический шов на животе иной раз напоминал о себе тупой ноющей болью, но Петр не замечал страданий плоти. Он всем своим существом, каждой жилой и нервом всматривался в висевшую перед ним карту Рижского залива. Там, в узкой синей полосе между Курляндским берегом и мысом Церель на острове Эзель, решалась судьба его Петербурга.
Рядом, держась за край дубового стола побелевшими пальцами, стоял вице-адмирал фон Эссен. Тяжелая пневмония сжигала его изнутри: температура перевалила за тридцать девять, щеки пылали жаром. Но уйти в лазарет Эссен отказался наотрез. Он стоял в расстегнутом походном сюртуке, без фуражки, с воспаленными глазами, в которых сквозила немая, бешеная тоска моряка, чьи корабли идут на заклание.
За спиной царя неподвижным изваянием застыл поручик Воронов. Здоровая левая рука офицера лежала на кобуре нагана, а правая, так до конца и не восстановившаяся, спрятанная в рукав френча, мелко подрагивала в такт ударам царской трости. Семеновец помнил такой же удушливый, липкий ужас ожидания под Лодзью, перед тем как немецкие шестидюймовки превратили его пулеметную роту в кровавую кашу. Воздух в бункере висел неподвижно, тяжелый, насыщенный невысказанным страхом поражения.
Стрелка настенного хронометра «Павел Буре» в латунном корпусе со щелчком перевалила за четыре утра.
— Не успеют, — вдруг глухо, в пустоту прохрипел флаг-капитан Черкасский, нервно комкая папиросу в испачканных табаком пальцах. — Из Ревеля до Ирбенов по прямой сто двадцать верст… Если туман на заливе не рассеется, Шидловский с «Муромцами» просто не найдет фарватера. Высота облачности на рассвете была меньше ста саженей… Они разобьются о воду или проскочат мимо. А «Славу» немцы пристреляют с первого же залпа…
Петр медленно, с хрустом шейных позвонков, повернул голову к офицеру. Глаза исполина сузились, превратившись в два раскаленных черных угля.
— Каркнешь еще раз, капитан хренов, — страшно, тихо проговорил царь, и этот шепот прорезал гул генераторов, — лично за ноги к якорной цепи привяжу и за борт спущу. На фарватер. Глубину мерять. Моли Бога, чтоб моторы Сикорского не подвели. Молчать всем!
В зале снова повисла гробовая, леденящая тишина. Было слышно, как тяжело всхлипывает воздух в легких Эссена да за перегородкой в машинном отделении шипит перегретый пар. Четыре часа тридцать минут. Четыре сорок…
В 04:47 радиоприемник системы «Маркони» на центральном столе визгливо запищал. Вахтенный телеграфист, безусый мичман с синими кругами под глазами, вздрогнул, схватился за оголовье наушников и судорожно поймал чистый бланк. Карандаш в его пальцах сломался, парень схватил другой.
— Есть связь! Пост мыса Церель! Сигнальщик на вышке!..
Эссен сделал два шатких шага вперед, навалившись грудью на аппаратный стол. Петр подался вперед на ящике, трость замерла в воздухе.
— Читай! — приказал царь.
Мичман читал прерывающимся, ломким фальцетом, сглатывая нервную слюну чуть ли не через слово:
— «04:45. На внешнем створе Ирбенского фарватера сквозь утреннюю мглу визуально наблюдаются множественные дымы… Идут полукругом с веста. Насчитали тридцать шесть вымпелов. В авангарде — колонна тральщиков типа „Т“ при поддержке легкого крейсера „Тетис“ и восьми эсминцев. Производят траление передового минного заграждения клином. Дистанция до Церельской батареи — восемьдесят пять кабельтовых. За тральщиками в кильватерной колонне выходят линейные крейсера „Зейдлиц“ и „Мольтке“… Их мачты выше тумана. Головной „Зейдлиц“ поднимает боевые стяги… Направляют дальномеры на берег…»
— Начали, сукины дети… — Эссен со свистом втянул воздух сквозь зубы и зажал рот платком. Платок мгновенно окрасился багровым. — Шмидт идет нагло, парадным строем! Думает, сметет дозоры одним весом залпа! Черкасский, что батарея номер сорок три?
— На Цереле четыре орудия калибра сто двадцать миллиметров, — серым голосом отозвался флаг-капитан. — Против двенадцатидюймовых пушек «Мольтке» это пистолеты против крепостного ружья. Их сдует с насыпи за десять минут боя.
Петр рывком поднялся на ноги. Его фигура заслонила свет рефлектора, бросив гигантскую тень на карту пролива.
— Шидловский где?!! — прогремел исполин над склоненными головами. — Где эскадра воздушная?!!