Барон Оболенский 3 - Александр Горин

Среди деревьев показались монстры. Я насчитал с десяток второго ранга, и одного третьего, большого долгонога-кузнечика на тонких лапах, который прыгал позади всех, как будто подгоняя своих. Не такой уж и сильный у них отряд, справлялись и не с такими.

— Лучники, бей по ближним огненными стрелами! — скомандовал я дружине и тут же послал мысль Лиле. — «Лиля, корни на долгонога!»

— «Поняла, ваше благородие», — пришла звонкая мысль Лили. — «Не так уж и много их».

Первые огненные стрелы оранжевыми росчерками ушли в полёт, вонзаясь в особо шустрых монстров, бежавших впереди. Каждое точное попадание если не убивало монстра сразу, то резко снижало его подвижность, а то и вовсе останавливало.

Я кинул порыв ветра сбивая с ног вторую волну второранговых и давая тем самым нашим лучникам время наложить новую стрелу. Долгонога воздушный удар поймал в длинном прыжке, заставив того перегруппироваться, чтобы приземлиться на ноги. У него это получилось, но тут сработали корни Лили, которые обвили лапы долгонога в тот момент, когда он уже присел для следующего прыжка.

— «Держу кузнечика!» — пришла громкая Лилина мысль.

— «Отлично, молодец!» — мысленно похвалил я Лилю, выцеливая ещё одного быстрого монстра.

Пока выцеливал, его уже свалили огненной стрелой. Да, тут конкуренция, монстров почти не осталось, а отличиться хочется всем.

— Слева ещё монстры! — неожиданно закричал Миша, тыча стрелой в сторону Врат. — Двое больших!

Ё-моё, это видимо подкрепление от Врат прибежало, а я и не заметил.

— Первая и третья десятки, боевое построение на северо-запад, Миша покажет! — быстро скомандовал я и кинул огненный шар. — Вторая десятка и ополчение, добивай остальных! Лиля, держи долгонога сильнее и помогай с их подкреплением!

И тут случилось то, чего я не ожидал. Борис, который со своей десяткой держал левый фланг, вдруг рванул навстречу уже появившимся вдали двум монстрам, потом к раскидистой сосне с низкой развилкой.

— Боря, ты куда? — крикнул Илья.

Но ельгинский десятник отвечать не стал, он в миг оказался у дерева, забросил копьё на ветку, подтянулся на руках и, подхватив копьё, полез ещё выше, прямо как белка.

Монстров я сумел опознать, гуцуп и жвальник, оба третьего ранга. Значит, прибежали от Врат на подмогу.

— В гуцупа не стрелять! — приказал я, сообразив, что задумал десятник. — Бей правого жвальника! Огонь!

Борис уже был на развилке, метрах в трёх над землёй. Он выпрямился, перехватил копьё обеими руками и прыгнул. Вниз, прямо на спину гуцупу, который в этот момент пробегал мимо дерева.

— «Лиля, что с долгоногом?» — спросил я мысленно девушку и посылая огненный шар в жвальника.

Стрелять в гуцупа сейчас нельзя, там Борис изображает Тарзана. Огненные стрелы понеслись в сторону уже раненого мной жвальника, а я смотрел на Бориса и не верил своим глазам.

— «Держу, ваше благородие!» — пришла мне Лилина мысль.

Десятник летел с трёхметровой высоты, с копьём наперевес, и вонзил его точно в стык между пластинами на загривке твари.

Копьё вошло по самое древко, гуцуп взревел так, что у меня заложило уши, замотал башкой и попытался сбросить Бориса. Но тот уже отпустил копьё, скатился с твари на землю, перекатился как дзюдоист и вскочил, прячась за сосну.

Вовремя. Обезумевший гуцуп с торчащим в шее копьём врезался в дерево, за которое секунду назад скрылся Борис.

— Во даёт! — прошептал кто-то рядом со мной.

Вот теперь десятник ушёл с линии огня. Я тут же запустил в гуцупа огненный шар. Попал! Оранжевый снаряд пробил дыру в боку твари, и она бухнулась на живот, подогнув лапы.

— Не стреляйте, я сам! — заорал Борис, выскочил из-за дерева, подбежал к гуцупу и прыгнул прямо на монстра.

Часть мужиков опустила луки, глядя на это представление. Борис, оказывается, прыгнул не на монстра, а через него и в полёте схватился за торчащее из загривка копьё прямо как прыгун с шестом. В полёте он развернулся и приземлился на ноги уже лицом к монстру и тут же всем весом упёрся, вгоняя копьё ещё дальше в рану. Гуцуп взревел уже с большей безысходностью, ещё пару раз дёрнул лапами и затих.

Жвальника тем временем добили стрелки. Остался долгоног, но и он прожил совсем недолго, дружина подняла его на копья.

Я стоял, тяжело дыша, и оглядывал поле боя. Мужики опускали копья, кто-то вытирал пот, кто-то просто сидел на земле. Раненых вроде не было и это хорошо.

— Быстро собираем ядра и к Вратам, — скомандовал я, подходя к Борису.

Десятник стоял, привалившись к дереву, и тяжело дышал. Его колотило, руки дрожали, но на лице была такая довольная ухмылка, что я невольно усмехнулся.

— Ну, Борис, — сказал я, подходя к нему. — Ты где такому научился?

— В Ельгино, — ответил он, вытирая пот со лба. — У нас один старый охотник был, так он говорил, что если тварь большая и бронированная, надо бить сверху.

— А если бы ты мимо пролетел? — спросил я, глядя на него в упор.

— Тогда бы вы меня отбили, — ответил Борис, пожав плечами. — Или я бы сам отбился. Но получилось же!

Мужики засмеялись. Гаврила хлопнул его по плечу так, что Борис покачнулся.

— Ну, орёл! — прогудел староста, ухмыляясь в бороду. — А я думал, ты только языком молоть умеешь.

— Молодец, объявляю благодарность, — громко заявил я, обводя взглядом дружину. — Андрей, что по ядрам, чёрные есть?

— Есть, ваше благородие! — доложил Андрей, подбегая ко мне с ядрами в ладони. — У мелких только стихийные зёрна, есть коричневая горошина с долгонога. А вот у гуцупа была чёрная горошина и чёрная крупица, а у жвальника коричневое ядро.

— Это хорошо, давай сюда, — сказал я, принимая ядра у Андрея и подключаясь к зрению пустельги. — У Врат пока никого, выдвигаемся, пока снова не повылазили.

Через минут пять мы подошли к Вратам.

Они всё так же висели между двумя корявыми чёрными деревьями — овал, сплетённый из толстых лоз, с колышущейся маслянистой плёнкой внутри. Только теперь эта плёнка вела себя по-разному, неоднородно.

Там, где я прикладывал чёрные зерна, плёнка снова ходила ходуном, как вода в проруби. Никакой тебе мутной корки, никакого застывшего участка — всё затянуло обратно, будто и не было ничего. Разве что цвет чуть темнее, чем в нетронутых местах.

А вот два участка, куда пошли горошины, ещё держались. Возле них плёнка помутнела, застыла, и даже сейчас, спустя время, не колыхалось. Но я пригляделся и почувствовал, что и это не навсегда. По краям застывших