Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
И главное — пушки заговорили в полный голос.
Тот яростный, зубодробительный пинок, который Петр Алексеевич отвесил тылу в январские метели, дал первые полновесные плоды. Железнодорожные эшелоны перестали неделями простаивать в тупиках Бологого и Двинска: за брошенный на путях вагон с боезапасом комендантов станций теперь показательно разжаловали в рядовые и под конвоем отправляли на передовую. Назначенный диктатором артиллерии генерал Маниковский выжимал из промышленности невозможное. Путиловский, Обуховский, казенный Сестрорецкий заводы и сотни мелких мастерских работали круглосуточно, захлебываясь гарью мартенов. Жалованья рабочим выплачивались в полном объеме и вовремя, штрафы было предписано налагать лишь за брак и задержку отгрузки. Наказывать рабочего рублем «за недолжный вид» и прочее в том же духе запретили под страхом увольнения и отправки в штрафную роту.
К марту батареи Северо-Западного фронта получали не по три снаряда на орудие в сутки, как в проклятом декабре, а по пятьдесят и по восемьдесят. Впервые за всю войну русские пушкари могли позволить себе роскошь не считать каждый плевок шрапнели. В лесах под Сувалками тяжелые гаубичные дивизионы буквально перемололи в щебень хваленую германскую полевую фортификацию. Праснышская операция обернулась для немцев катастрофой: бросив обозы, артиллерию и тысячи пленных, разбитые кайзеровские дивизии отступили за границу Восточной Пруссии.
На других театрах маховик войны тоже выбивал непривычный для Европы ритм.
В Карпатах, где снег на перевалах Бескид окрасился в багровый цвет, Третья армия генерала Радко-Дмитриева и полки Юго-Западного фронта методично взламывали австро-венгерские заслоны. Снарядный кризис еще давал о себе знать, но уже не душил армию насмерть: к орудиям пошли ящики с тульскими и пермскими клеймами. С каждым днем петля вокруг австрийской твердыни — Перемышля — затягивалась все туже. Осажденная крепость, отрезанная от снабжения, доживала последние недели: австрийские генералы уже резали кавалерийских коней, а их солдаты сотнями сдавались в плен за миску горячей каши.
Германская военная машина впервые дала глубокую трещину. Кайзер Вильгельм, вместо победного марша на Варшаву, был вынужден лихорадочно снимать дивизии с Западного фронта, оголяя позиции во Франции и давая передышку измотанным англо-французским войскам на Марне.
В штабе в Барановичах, где теперь заправляли деловитые, прокопченные пороховым дымом полковники во главе с Арсеньевым, на картах больше не рисовали красивых фантастических стрел на Берлин. Там считали тонны угля, вагоны фуража и тысячи трехдюймовых гранат. Но пока фронт обретал дыхание и стальную стойкость, в глубоком петроградском тылу начинала сочиться другая, куда более опасная отрава.
Часть II. Чухонский сквозняк и подпольная искра
Петроград встретил царский поезд гнилой, промозглой оттепелью.
Над гранитными набережными стоял сырой балтийский туман, пахнущий угольной гарью, прелым конским навозом и мокрым асфальтом. Снег на Невском проспекте превратился в чавкающую бурую жижу, которую сотни дворников с бляхами яростно сгребали деревянными лопатами под колеса редких трамваев и фыркающих ландоле.
Город жил на взводе. Он напоминал потревоженный улей, куда сунули горящую головню.
С одной стороны, весенний ветер принес с фронта первые победные реляции: газетчики на перекрестках надрывали глотки, размахивая экстренными выпусками «Нового времени» с жирными заголовками: «Разгром пруссаков под Праснышем!», «Слава русскому оружию!», «Отец Отечества ведет полки!». У Александровского сада и Казанского собора толпились обыватели, крестились на купола, пели «Боже, Царя храни».
Но стоило свернуть с сияющих витринами Морской и Гороховой на Лиговку, за Обводный канал или к Выборгской стороне, как воздух становился тяжелым, кислым, пропитанным глухой мужицкой злобой.
У булочных и мелочных лавок с четырех утра змеились бесконечные, темные хвосты очередей. Бабы в драных полушалках, опиравшиеся на деревянные костыли раненые солдатики, серые от недосыпа мастеровые стояли часами под ледяным дождем со снегом. Хлеб, на который государь своим январским указом установил твердую казенную таксу — двадцать копеек за каравай пеклеванного, — в лавках таинственным образом исчезал к полудню.
Зато из-под полы, на черных дворах и в трактирах у Сенной, мука шла по шестьдесят и по семьдесят копеек за ту же единицу хлебобулочной продукции. Спекуляция расцвела ядовитым, махровым цветом. По Петрограду ползли липкие, страшные слухи: зерно с элеваторов скупают подставные артели купцов-лабазников, эшелоны с сибирской пшеницей загоняют на тупиковые ветки под Гатчиной, а в банкирских домах на Большой Конюшенной господа в котелках подсчитывают миллионные барыши, дожидаясь, пока голодный бунт сметет твердые цены.
В Малом кабинете Зимнего дворца царила духота, несмотря на распахнутую форточку.
Петр сидел за массивным столом, сбросив офицерский сюртук и оставшись в простой холщовой рубахе с расстегнутым воротом. Ладони царя, перепачканные типографской краской, сжимали пачку донесений столичного градоначальства и департамента полиции. Напротив, в глубоком кресле, сгорбившись, сидел Николай — осунувшийся, с погасшими серыми глазами, невероятно уставший от того бешеного ритма, который задал всему двору Петр.
Рядом со столом застыли поручик Воронов и профессор механических наук Лихачев, державший в руках пухлую папку с заводскими отчетами.
— Воруют… — голос Петра не гремел. Он звучал низко, сдавленно, с той вибрирующей, смертоносной хрипотой, которая предвещала самые страшные приступы государева гнева. — На фронте солдат за державу в мерзлой жиже подыхает, а здесь, под боком у трона, лабазная сволочь народ голодом морит? Цены государственные им не по нутру⁈ Из-под полы зерно втридорога продают?!!
Царь медленно поднял глаза на Николая. Последний самодержец втянул голову в плечи:
— Полиция докладывает, Петр Алексеевич… Торговцы жалуются на перебои с подвозом… Рыночные механизмы нарушены… Купечество ропщет…
— «Купечество»?!! — Петр со всего маху припечатал кулак к зеленому суконью так, что бронзовый чернильный прибор с глухим звоном подпрыгнул. — Жирные свиньи ропщут? Я им покажу рынок! Я им устрою свободную торговлю! Воронов!
— Я, государь! — семеновец вытянулся во фрунт.
— Взять две роты преображенцев. Обшарить все пакгаузы на Варшавском вокзале и на Охте. Где найдете припрятанное зерно — лабаз опечатать, муку на мельницы и в пекарни, а хозяев… — Петр хищно оскалился, — хозяев лабазов не в суд вести. К коменданту крепости. За измену во время баталии — пороть кнутом всенародно на Знаменской площади, а самых горластых — на виселицу прямо у их амбаров! С досками на груди: «Сей пес морил Петроград голодом ради корысти»! Либо голодным бабам на расправу выдавать, пусть воров своими руками порвут! Чтоб всякая воровская душа знала, какова государева цена на