Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Николай перекрестился дрожащей рукой:

— Петр Алексеевич… Помилуйте… Европа… Что скажут в Лондоне? Публичные казни купцов первой гильдии…

— Плевать я хотел на Лондон! — отрезал исполин. — В Лондоне свои порядки, а у меня армия и рабочий люд должны быть сытыми! Будет хлеб в городе — будет и порядок. Но не в одних лабазниках дело.

Петр резко повернулся к профессору Лихачеву. Тот вздрогнул, инстинктивно прижав папку к груди, словно щит.

— Ты, профессор, — Петр навис над ученым, вперив в него тяжелый, буравящий взор круглых зрачков. — Ты у нас человек книжный, со студиозусами водишься, по заводским комитетам ходишь. Сказывай правду: кто в цехах воду мутит?

Лихачев нервно сглотнул ставший поперек горла ком, поправил круглые роговые очки:

— Ваше Величество… Рабочие на Путиловском и Обуховском стоят у станков честно. Ваше слово о твердых расценках и рабочем контроле народ принял свято. Но… снизу идет глухое брожение. Листовки продолжают проникать в цеха. Вчера в инструментальном нашли свежий выпуск «Социал-демократа». На тонкой заморской бумаге. Речи там… страшные, государь.

— Знаю, какие там речи! — Петр скривил губы. — Читал я эти бредни про «палача» и «сыноубийцу»! Ульянов этот… Ленин… из Швейцарии ядом плюется. Ловко пишет, шельма. Чует, где у мужика на сердце язва наболела! Но скажи мне, Лихачев: ведь не сам же он эти листки по ночам под станки подсовывает? Здесь, в Питере, кто сидит? Кто за ним?

Лихачев побелел как мел:

— Департамент полиции утверждает, государь, что действует подпольное Русское бюро ЦК… Шляпников, Залуцкий… Но охранка их взять не может — конспирация глубокая, явочные квартиры меняют каждую ночь…

— Охранка твоя — дерьмо собачье! — рявкнул царь. — В охранке сидят жандармские кобели, кои только и умеют, что за татями заугольными следить да отчеты малевать! Мне не жандармские сплетни нужны!

Петр уперся ладонями в стол, наклонившись к Лихачеву так близко, что профессор почувствовал тяжелый дух его табачного дыхания:

— Выведи меня на них.

В кабинете повисла мертвая, леденящая тишина. Даже Николай Александрович оторвал взгляд от ковра и в изумлении уставился на предка.

Лихачев замер, глаза его за толстыми стеклами очков расширились от ужаса:

— Ваше Величество… Что вы… Как я могу?.. Я статский советник, профессор Императорского политехнического института! Какое отношение я могу иметь к государственным преступникам, к подпольщикам-террористам⁈ Это… это недоразумение!

— Цыц! — оборвал Петр. Трость со свистом опустилась на стол рядом с профессорской папкой. — Слушать меня, господа! Воронов, выйди за дверь. И ты, Николка… ступай к себе в покои. Мне с господином профессором с глазу на глаз потолковать надобно.

Николай, не веря своему счастью, торопливо поднялся и почти выбежал из кабинета. Воронов четко щелкнул каблуками и неслышно прикрыл за собой тяжелые дубовые створки.

Петр остался с Лихачевым один на один.

— Государь, клянусь честью… — залепетал профессор, пятясь к портьере.

— Брось вилять, Лихачев! — Петр повысил голос, и в нем зазвенели насмешливые нотки. — Я тебя насквозь вижу! Ты мужик толковый, умный, станки знаешь, душу фабричную знаешь. И студентов твоих я знаю — половина из них в кружках сидит да манифесты воровские переписывает. Ты сам с ними чай пил, споры вел о капитале да о Марксе твоем немецком.

Царь медленно обошел вокруг стола, подошел к ученому, положил тяжелую, мозолистую руку ему на плечо. Хватка была не угрожающей, но крепкой, не вырвешься.

— Сядь, Петр Дмитриевич, — тихо, без прежнего рыка сказал царь. — Сядь — и говори. Что скажешь, токмо меж нами останется.

Лихачев на ватных ногах опустился на край стула.

Петр присел на угол стола, достал из кармана мятый портсигар, достал толстую самокрутку с крепкой солдатской махоркой, чиркнул серной спичкой о подошву сапога. Сизый, ядреный дым поплыл под лепные своды кабинета. Государь давно оценил удобство подобного способа курения перед глиняной или деревянной трубкой, которая хороша только в кресле у камина, но не в пути.

— Пойми ты, голова академическая, — заговорил Петр, и в голосе его впервые прорезалась не царская спесь, а глубокая, мучительная государственная дума. — Я ведь не жандарм. Мне эти люди не для петли надобны. Ежели б я хотел их перевешать — я бы роту преображенцев в Политех загнал и всех твоих студентов через тройное сито пропустил. А через сутки все твое подпольное ЦК висело бы на фонарях. Да толку с того? На место одного повешенного бунтовщика десяток новых встанет, потому как язва в ином месте сидит!

Петр затянулся, прищурив круглые черные глаза:

— Я читал их книжки. Мне Воронов не токмо гишторию Ключевского таскал, но и Маркса этого вашего. Плеханова, Кропоткина, Ульянова — всех читал. Зло пишут, ядовито. Но в одном они правы, черт их дери: железо и труд ныне державой правят. Не ленты дворянские, не гербы — мануфактура! Я старую боярскую Русь через колено ломал ради заводов да флота. А ныне… ныне эти марксисты фабрику лучше моих министров понимают. Они с рабочим на одном языке говорят.

— Государь… — прошептал Лихачев, боясь поверить собственным ушам. — Но они же… они же отвергают самодержавие! Они требуют свержения династии! Для них монархия — лишь орудие угнетения!

— Династию? — Петр криво, горько усмехнулся в усы. — Повидал я ту «династию»… Плакать хочется, да слез нет. Ты думаешь, я за золоченую табуретку держусь? За корону с каменьями? Мне Россия надобна! Корабль мой, в шторме пребывающий! Ежели сей корабль на дно пойдет — кому мои манифесты потребны станут? Кайзер придет — он и дворян перевешает, и твоих марксистов в болото загонит, а университеты да заводы с корнем вырвет! Да и мне жить далее станет незачем.

Царь наклонился к самому лицу профессора, глядя ему прямо в зрачки:

— Мне говорить с ними надо. Не с Ульяновым — тот в Швейцарии пиво пьет да чужой кровью торгует. С теми, кто здесь! В цехах! Кто рабочих за собой ведет! Я хочу знать, чего они хотят, окромя бунта. Я плотник, они — рабочий люд. Неужто мы, мастеровые, меж собой сговориться не сумеем, как державу сберечь?

Лихачев молчал. По его бледному лбу текла крупная капля пота. В душе старого профессора, разрывавшегося между присягой и многолетними тайными симпатиями к социалистам, шла страшная, невидимая ломка. Он видел перед собой не бронзового истукана из учебников. Перед ним сидел израненный, яростный строитель, готовый