Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Я под Нарвой армию терял, сам в грязи по брюхо ползал, чтоб пушки со дна речного тащить, двадцать лет кровью харкал, чтобы офицерский корпус создать! На Пруте конфузию терпел, Азов отдал, чтоб только силы собрать и шведа вконец одолеть! А ты… — исполин окинул взглядом шелковые карты, надушенных адъютантов и пухлого Янушкевича, прятавшегося за спину главнокомандующего. — Вы войну превратили в псовую охоту!!!

— Государь… — залепетал побледневший Янушкевич, вытягивая дрожащие руки. — Стратегические соображения коалиционной войны… Союзники требуют наступления…

— Молчать, писарь!!! — оборвал Петр, сверкнув глазами. — Еще одно слово вякнешь — велю прямо на этой платформе на шпицрутены осудить! Триста ударов шомполами сквозь строй конвойных казаков — мигом дурь из башки вылетит! Развели канцелярию! Карты флажками затыкали, а войска на подножном корму сидят! Где тяжелые пушки? Где снарядные парки? Где склады на узловых станциях?!!

В оперативной зале воцарилась гробовая, парализующая тишина. Ни один генерал не смел пошевелиться. Даже великий князь Николай Николаевич стоял серый как полотно, с приоткрытым ртом, чувствуя, как под этим бешеным взглядом испаряется весь его авторитет верховного вождя.

Петр тяжело, со свистом перевел дыхание. Положил широкую ладонь на живот, где сквозь бандаж глухо напомнил о себе след недавней операции. Взгляд его снова стал холодным, бритвенно-острым.

— Все карты — в вагон. Журналы боевых действий за последние три месяца — туда же. Сроку вам — два часа. Воронов! Бери гвардейцев и проследи, чтоб ненароком не сгорело чего у этих крыс!

Царь развернулся на каблуках и, не прощаясь, вышел из залы, тяжело ступая по доскам пола.

…Они сидели вдвоем в малом салоне царского поезда.

За окном сгущались синие сумерки. Метель утихла, и между мохнатыми лапами сосен вспыхнули первые резкие, колючие зимние звезды. На столе горела единственная лампа под матовым колпаком, бросая золотистый круг на остывший чай и развернутую карту железнодорожных магистралей империи.

Николай сидел, опустив голову на руки. Плечи его мелко вздрагивали. Все величие дома Романовых, вся вера в собственную богоизбранность и незыблемость имперского порядка в эти часы выгорали в нем дотла.

Петр стоял у окна, заложив руки за спину. Силуэт его казался высеченным из цельного куска гранита.

— Ну что, Николка… — негромко, без прежней ярости, с глухой, тяжелой усталостью произнес Петр. — Поглядел я на твою Ставку.

Николай поднял на предка воспаленные, несчастные глаза:

— Что… что вы намерены делать, Петр Алексеевич? Дядя Николаша пользуется безграничной любовью в войсках… Его портреты в каждой крестьянской избе…

— Любовью? — Петр горько усмехнулся в темноту стекла. — Мужик на Руси всякую чучелу в золоте любит, пока весть дурную в избу не принесут. Твой дядя — не полководец. Он скоморох. Ему бы в опере вашей царей играть да на парадах конем гарцевать. Войны он не знает и знать не хочет. Для него армия — игрушка, доставшаяся по праву крови.

Царь повернулся к столу, оперся на него кулаками и наклонился к Николаю:

— Слушай меня, потомок. И запоминай каждое слово. Завтра же твой дядя сдаст верховное командование.

Николай ахнул:

— Кому⁈ Мне? Но я не готов…

— Какое «тебе»? — скривился Петр. — Разогнался, дурень! Ты в полковниках застрял, потому что в солдатики играть любишь. Командование приму я. Лично. По праву создателя сей армии. А ты останешься при мне. Будешь сидеть рядом, смотреть и манифесты подписывать, коли твоего вензеля закон требует.

Петр выпрямился во весь рост, и в полутьме вагона глаза его блеснули зловещим стальным блеском:

— Но главное не это. Этот Генеральный штаб… эту боярскую думу, где генералы места по родовитости, словно по старинным поместным книгам, делят, а победы на иконах вымаливают… мы перетряхнем, Николка. Перетряхнем, как старый, вонючий мешок с овсом, в котором завелись мыши!

— Как… перетряхнуть? — прошептал царь, и его воображение сразу нарисовало Преображенский приказ и образ князь-кесаря Федора Ромодановского с пытошным инструментом на столе и дыбой за плечами.

— До самого дна! — кулак Петра опустился на стол. — Янушкевича — вон. В тыловое ополчение, шанцы копать, чтоб жир растряс. Данилова — в писаря при цейхгаузе. На их место поднять боевых полковников! Тех, кто под Лодзью в мерзлой глине сидел, кто цену пулеметному патрону знает! Арсеньева сделать генерал-квартирмейстером. Маниковского из Кронштадта ты во главу всей военной мануфактуры с диктаторскими правами уже перевел, на том спасибо. Но мало. Мало! На железные дороги посадить толковых инженеров с правом расстрела саботажников на месте!

Петр подошел к двери, ведущей в коридор, взялся за медную ручку и обернулся:

— Мы эту войну выиграем, парень. Не числом мужицких трупов, а пушками, чугуном и железным уставом. А ежели кто из великих князей али генералов пикнет супротив — я вспомню, как на Лобном месте топоры стучали. Держава дороже породы. Уяснил?

Николай медленно, тяжело опустил голову:

— Уяснил, государь.

Дверь хлопнула. Петр вышел в коридор, где его уже ждали верный Воронов и телеграфисты со свежими лентами донесений.

За окнами вагона глухо шумел вековой белорусский лес. Поезд стоял на запасных путях, но пар в котлах уже поднимался. Маховик великой чистки, беспощадной и неумолимой, начал свое движение, готовый перемолоть в пыль старый мир.

Литерный скоро поедет в Петроград.

Глава 7

Часть I. Весенний лед и свежий порох

К десятым числам марта 1915 года по старому русскому стилю гигантский Восточный фронт, еще месяц назад казавшийся неподвижной ледяной могилой, со скрежетом и грохотом стронулся с места.

В холодных болотах Восточной Пруссии и в сырых, непролазных чащобах Августовских лесов разыгралась драма, которой германский Генеральный штаб никак не закладывал в свои педантичные расчеты. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург полагал одним сокрушительным ударом клещей Десятой и Восьмой армий загнать русские корпуса в болота и принудить Петроград к сепаратному миру. Но блицкриг захлебнулся в собственной крови.

Двадцатый армейский корпус генерала Булгакова, обреченный прежними штабными директивами на безнадежную гибель, не просто держал оборону в лесных дебрях — он стал наковальней, о которую разбились отборные кайзеровские полки. А молотом стала переброшенная со стратегического резерва ударная группа, во главе которой встал человек, чье имя в последние недели все громче звучало в штабах и траншеях, — генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов.

Спешно выдернутый с карпатских перевалов по прямому приказу из Петрограда, Брусилов привел с собой не просто полки — он принес с собой новую, злую,