Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Выехать смогли только сейчас. Во-первых, медики костьми ложились, но отказывались выпускать своего пациента до надежного заживления операционного шва. Во-вторых, подготовка манифеста о Рабочих комитетах заняла время, а затем Петр носился по заводоуправлениям — дабы самолично вдолбить в головы фабрикантов мысль о необходимости оных. Ведь что такое «саботаж», царь-реформатор знал не понаслышке. Кое-кому и дубинкой по спине перепало от царских щедрот, как в старые добрые времена светлейшему князю Меншикову. Впрочем, большинству хватило и словесных аргументов. Вот уж что-что, а убеждать Петр умел. Так что, прежде чем механизм Рабочих комитетов закрутился, пришлось загодя устранить те самые палки, которые уже готовы были просунуться в их колеса.
Стол перед ним был буквально погребен под кипами документов. Здесь лежали не победные парадные реляции, которые обычно подсовывали Николаю, а изнанка войны: графики движения воинских эшелонов по одноколейным веткам, ведомости расхода угля по станциям Бологое и Двинск, отчеты о падеже артиллерийских лошадей от бескормицы и страшные, сухие таблицы наличия снарядов на складах Северо-Западного фронта.
— Воронов! — рявкнул Петр, не поднимая головы.
— Я, государь! — семеновец, осунувшийся за бессонную ночь, но подтянутый в струну, шагнул из тени переборки. Здоровая рука поручика лежала на планшете с синьками путей.
— Сюда смотри! — палец Петра, узловатый, с въевшейся в поры сажей, с силой ткнулся в разграфленный лист. — Десятая армия Сиверса в Августовских лесах. Сколько трехдюймовых гранат на ствол положено по уставу в боекомплекте?
— Сто сорок, Ваше Величество, — не колеблясь, отчеканил поручик.
— А сколько у Сиверса на батареях по факту на вчерашний полдень? Сорок два! Сорок два на пушку, Андрей! Это на три часа серьезной баталии! А подвоза нет! Почему эшелоны с боезапасом стоят на путях под Белостоком вторые сутки? Кем пути забиты?
Позади кресла Петра неслышно кашлянул полковник Генерального штаба Арсеньев, держа в пальцах узкую бумажную ленту телеграфа:
— Ваше Величество… По донесению начальника военных сообщений фронта, пути заняты порожними санитарными поездами и… составами с тыловым имуществом гвардейской кавалерии.
Петр медленно, страшно повернул голову. Глаза его налились дурной, темной кровью, а щека забилась мелкой, судорожной дробью.
— С «имуществом»? — шепотом переспросил исполин, и этот тихий голос в грохочущем вагоне прозвучал страшнее раскатов грома. — С фуражными сундуками господ ротмистров? С денщицкими тюками? Люди в окопах под огнем кровью умываются, потому что пушки молчат, а они серебряные ложки и попоны по рельсам катают?!!
Царь со всего маху врезал кулаком по дубовой столешнице. Чернильница подпрыгнула, брызнув черной жижей на карту Польши. Стоявший в дверном проеме связной офицер инстинктивно вжал голову в плечи, готовый упасть ничком.
Николай II сидел у противоположного окна, в мягком кресле, обитом зеленым репсом.
Император был бледен той особой, изнуряющей бледностью, какая бывает у людей, чей привычный, уютный мир рухнул, а новый оказался пылающей кузницей. На нем был простой серый чекмень полковника с георгиевской ленточкой в петлице. Перед Николаем стоял остывший стакан чая в серебряном подстаканнике, но государь к нему не прикасался. Он наблюдал за предком с тайным, леденящим душу трепетом.
За двадцать лет своего правления Николай привык видеть вокруг себя спокойствие, строгий политес и вежливые полунамеки министров. Война в его кабинетах текла плавными докладами дяди Николаши, благостными сводками и молитвами перед киотами.
А здесь наблюдалась беспощадная, страшная в своей мерзости анатомия катастрофы.
Петр работал не как самодержец — как старший шкипер на тонущем флагмане, самолично вникая в каждую проблему. Он не только зарылся с головой в бумаги, депеши и радиограммы. За сутки пути Петр убедил штабных офицеров объяснить ему принцип действия полевого индукторного телефона, до хрипоты спорил с инженером-путейцем о свойствах паровозных топок на дровах и торфе, заставил поручика-преображенца из охраны по винтику разобрать и собрать на столе затвор пулемета «Максим», лично пробуя пальцами упругость возвратной пружины.
— Николка! — внезапно бросил Петр, вперив в потомка тяжелый, немигающий взор.
Николай вздрогнул, выпрямил спину:
— Слушаю вас, Петр Алексеевич.
— Ты на фронте давно бывал?
— В декабре изволил посетить Северо-Западный фронт… под Варшавой, — тихо отозвался царь. — Смотрел парад кавалерии, посетил лазареты, награждал нижних чинов…
— Парады? — Петр скривил губы под усами в такой уничтожающей усмешке, что Николай невольно отвел глаза. — Награды раздавал? А в траншею ты нос совал? Ты у пушкаря спрашивал, сколько раз в день он в сторону германца выпалить смеет? Ты кашу солдатскую жрал с ним из одного котла⁈
Николай сжал побелевшие пальцы на подлокотниках кресла:
— Государь… Существуют границы царского достоинства. Для ведения операций есть Верховный главнокомандующий, есть обученный Генеральный штаб…
— «Обученный»! — Петр поднялся на ноги. Из-за двухметрового роста ему пришлось слегка пригнуть голову под резным потолком вагона. Великан подошел к Николаю, нависая над ним всей своей чудовищной массой, пахнущей табаком, потом и дегтем. — В штабах у тебя сидят писари, кои в мирное время на балах с бабами отплясывали, а в войну ландкарту от скатерти отличить не умеют! Корабль в шторме, паруса рвет, а капитан сидит в каюте и молится, пока матросы в трюме воду сапогами вычерпывают! Смотри сюда!
Петр схватил ошалевшего Николая за плечо — хватка была такой, что император поморщился от боли сквозь сукно тужурки — и подволок его к карте Августовских лесов.
— Гляди, полковник! Двадцатый армейский корпус генерала Булгакова. Видишь, куда его твой разлюбезный дядя засунул? Во фланг немцу, в лесную глушь, без связи с соседними армиями! Немчин его сейчас в клещи берет! Окружают корпус, дурья твоя голова! Четыре дивизии в кольцо берут сорок тысяч отборных солдат! А из Ставки депеша идет: «Держаться до последнего, проявлять героизм»! Героизм без патронов — это не служба, а верное душегубство!
Николай посмотрел на карту, и в его кротких серых глазах мелькнула тень ужаса:
— Булгаков… окружен? Но великий князь заверял меня вчера по прямому проводу, что положение прочно…
— Заверял? — Петр наклонился к самому уху потомка, обдав его горячим дыханием. — Вот мы и поглядим сейчас на твоего дядю в деле. Поглядим, из какого теста слеплен сей славный полководец.
Поезд, взвизгнув тормозными колодками, начал замедлять ход. За замерзшими стеклами поплыли заснеженные вековые сосны белорусской чащи, серые бревенчатые постройки и густые шпалеры штыков.
Литерный состав втягивался на запасные пути станции Барановичи — в святая святых русской