Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Перрон полевой станции встретил их трескучим, сухим морозом под двадцать градусов и звенящей уставной тишиной.
Здесь не было петроградской сумятицы. На расчищенных дощатых платформах, в окружении вековых сосен, на ветках которых лежали шапки нетронутого снега, застыли шпалеры лейб-казаков Собственного Его Величества Конвоя в алых черкесках и папахах из белого каракуля. Воздух звенел от натянутой струны ожидания.
У ступеней царского вагона стояла группа высших чинов Ставки во главе с Верховным главнокомандующим.
Великий князь Николай Николаевич Младший — «дядя Николаша», как звали его в семье, — возвышался над генералами на целую голову. Его огромный рост, худощавое, почти аскетическое лицо с клинообразной седеющей бородкой и тонким хищным носом делали его похожим на оживший портрет средневекового кондотьера. Походная генеральская шинель сидела на нем с безупречным шиком, сыромятная кавказская нагайка покачивалась в нервных пальцах, а на груди горел белый эмалевый крест ордена Святого Георгия.
Рядом, переминаясь в подшитых фетровых сапогах, стояли его верные тени: начальник штаба генерал от инфантерии Янушкевич — круглый, благообразный царедворец с масляными глазками, и генерал-квартирмейстер Данилов по прозвищу «Данил-сон», сухой, желчный педант с лицом семинариста, державший под мышкой сафьяновую папку.
Когда с площадки вагона, сбив каблуками наледь, на перрон сошел Николай II, великий князь картинно, с театральным блеском вскинул руку к папахе и шагнул вперед:
— Ваше Императорское Величество! Ставка счастлива приветствовать своего державного вождя!..
Фраза застряла у него в горле.
Вслед за невысоким, ладным Николаем Александровичем из тамбура шагнуло нечто исполинское. Как бы не повыше дяди Николаши.
Петр не стал спускаться по ступенькам чинно, держась за поручень. Он просто перешагнул последние три ступени и тяжело, с чугунным стуком каблуков врубился в утоптанный снег платформы.
На нем не было генеральских лент и золотых аксельбантов. Простой сюртук без погон, офицерская фуражка с темным козырьком, из-под которой выбивались непослушные пряди волос, и дубовая трость с латунным набалдашником, которую он сжимал в правой руке. Ростом он не уступал великому князю, но в плечах, в тяжести посадки головы, в самой стати сквозила такая сокрушительная, дикая мощь, рядом с которой холеный, суховатый Николай Николаевич вмиг показался хрупкой тростинкой.
На перроне стало слышно, как сосны роняют снег на брезентовые крыши вагонов.
Казаки конвоя — георгиевские кавалеры, прошедшие огонь Галиции, — дрогнули. Шеренга качнулась назад. Молодой сотник на фланге судорожно сглотнул, забыв скомандовать «на караул».
Великий князь замер. Нагайка в его пальцах мелко задрожала. Взгляд Николая Николаевича встретился с круглыми, черными, горящими глазами предка, коего видал всего раз, на том совете у племянника, вскоре после…явления. Сейчас в этих глазах не было гнева. Там плескался такой лютый, леденящий арктический холод, от которого у двухметрового великого князя под генеральской шинелью пробежали мурашки.
— Здорово, правнук, — негромко, страшно процедил Петр. Голос его прозвучал над перроном глухо, с вибрирующей хрипотой. — Слыхал я про твои таланты полководческие. Давно слыхал. Показывай штаб-квартиру.
Не дожидаясь ответа и даже не взглянув на застывшего по стойке смирно Янушкевича, царь-реформатор зашагал по настилу прямо к бревенчатому зданию железнодорожного управления, где располагался оперативный отдел. Он шел своей стремительной, пружинящей походкой, опираясь на трость, и офицеры свиты, генералы с серебряными шпорами и дежурные флигель-адъютанты в панике шарахались в сугробы, расчищая ему дорогу.
Большая оперативная зала Ставки была залита светом электрических ламп под зелеными жестяными абажурами.
Воздух здесь был напоен уютом полевой аристократической жизни: пахло дорогим папиросным табаком «Сафо», тонким одеколоном великого князя, крепким кофе и воском. В углу мерно теплилась лампада перед громадной, в серебряном окладе иконой Спаса Нерукотворного — перед ней Николай Николаевич по заведенному обычаю молился на коленях перед каждым принятием «стратегических решений». На стенах висели аккуратно подколотые шелковые карты с аккуратными флажками на булавках: красные — наши, синие — неприятель.
Генерал Данилов, монотонно гундося и водя тонкой бамбуковой указкой по линии фронта, докладывал оперативную обстановку:
— … Таким образом, замысел верховного командования на Северо-Западном театре заключается в медленном изматывании наступающих сил Восьмой и Девятой германских армий… Десятая армия генерала Сиверса осуществляет планомерный отход вглубь лесных массивов Августова, привлекая на себя основные силы генерала фон Эйхгорна… Потери в пределах допустимой нормы… Дух войск непоколебим…
Петр стоял у края гигантского стола, сложив руки на груди.
Он не перебивал. Ни единым звуком. Только щека его мелко вздрагивала, а губы под щеткой усов все сильнее вжимались внутрь, превращаясь в белую, бескровную полоску.
Рядом стоял поручик Воронов, державший под мышкой привезенную из Петрограда папку с подлинными сводками тылов. Поручик видел, как на шее Петра — прямо над расстегнутым воротом сюртука — наливается тяжелая, багровая вена. Это было страшнее любых криков. Так Петр молчал в Преображенском приказе перед тем, как велеть пытать на дыбе. Воронов этого не знал, но подозревал, что признак нехороший.
— … Снабжение боеприпасами, — продолжал Данилов, близоруко щурясь сквозь пенсне, — стабилизируется к концу марта благодаря поставкам через Владивосток… В настоящий момент армиям предписано экономить выстрелы и удерживать рубежи силой штыкового удара…
— Довольно, — тихо сказал Петр.
Слово упало, точно свинцовое грузило в воду.
Данилов осекся на полуслове. Указка в его пальцах дрогнула.
Петр медленно подошел к карте. Поднял свою дубовую трость и концом латунного набалдашника ткнул прямо в кружок с надписью «20-й корпус»:
— Где сейчас корпус Булгакова?
Данилов замялся, бросив быстрый взгляд на великого князя:
— Полагаем… части ведут арьергардные бои в районе лесничества Гродненской губернии…
— «Полагаете»? — голос Петра начал вибрировать тем страшным, низким басом, от которого звенели стекла в голландских тавернах. — Ты — генерал-квартирмейстер? Ты мозгом армии поставлен? Сидишь в тепле, жрешь кафу, молишься на образа и не знаешь, где у тебя сорок тысяч солдат погибают?!!
Николай Николаевич нахлестнул голенище нагайкой, пытаясь вернуть величие:
— Ваше Величество! Позвольте заметить: военное искусство требует хладнокровия! В масштабах континентальной кампании гибель одного корпуса — прискорбный, но неизбежный эпизод…
Петр резко развернулся. Его движение было столь внезапным, что великий князь инстинктивно отшатнулся, упершись спиной в конторку с полевыми телефонами.
— «Эпизод»?!! — взревел царь-плотник так, что лампады под потолком качнулись. — Сорок тысяч русских мужиков, брошенных в болоте без патронов, для тебя «эпизод», бл*** ты надушенная?!!
Петр сделал шаг вперед, впечатав трость в половицы.
— Ты кого из себя корчишь, сукин сын?!! Ты перед кем павлиний хвост распустил?!! — он взревел так, что услышали даже солдаты в дальней части станции.