Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Здорово, слуга царский, — сипло бросил Григорий Распутин, сплевывая на мерзлые доски темную табачную жижу. — Вези к Маме. Живее вези! Чует нутро: гадина в гнездо вползла, дышать нечем!

В опочивальне Александровского дворца его встретили как Спасителя. Александра Федоровна, осунувшаяся, с черными кругами вокруг лихорадочно блестевших глаз, упала перед ним на колени, едва захлопнулись тяжелые дубовые двери.

— Григорий… Отец… — шептала она, ловя его заскорузлые, с черной каймой под ногтями пальцы и прижимая к мокрым губам. — Спаси! Он восстал… Студеная вода отдала его… Он здесь!

Распутин подошел к алькову, где в тяжелом сне забылся маленький цесаревич. Положил широкую, костистую ладонь на горячий лоб мальчика, забормотал что-то глухое, скороговоркой, раскачиваясь всем телом, точно в припадке. Дыхание Алексея выровнялось, метания прекратились.

— Спит отрок, — Распутин резко повернулся к императрице, и в глазах его сверкнула первобытная, звериная тревога. — Но не от хвори он мается, Мама. Дух тлетворный над городом встал. Царь-то где? Ники где?

— В Петрограде… — задыхаясь, проговорила царица. — В Зимнем. С министрами заседает. Горемыкин закон нашел, генералы трепещут… Ники сломлен, Григорий! Он слушает его!

— В Зимний! Сию минуту коней, машины — все подавай! — взревел Распутин, судорожно дернув ворот шелковой рубахи. — К царю! Одному ему нельзя оставаться! Окрутят, бесы, душу вынут!

Дорога до столицы превратилась в бешеную скачку сквозь пургу. Александра Федоровна настояла ехать вместе — в дорожном собольем салопе, сжимая в тонких пальцах крест-мощевик.

В Зимний дворец они поднялись по темной Комендантской лестнице, минуя парадные анфилады.

В Малахитовой гостиной, где Николай II укрылся после очередного изнурительного совещания с военным министром, стоял удушливый полумрак. Царь сидел за небольшим круглым столиком, сжимая виски ладонями. Рядом остывал стакан крепкого чая с лимоном.

Едва порог переступил сибирский старец, воздух в покое словно загустел. Распутин сбросил тулуп прямо на руки оторопевшему адъютанту, оставшись в русском кафтане тонкого сукна и плисовых шароварах, заправленных в бутылочные сапоги. Он не поклонился иконам. Он сразу пошел на Николая — широкими, размашистыми шагами мужика, привыкшего мерить тайгу.

— Папа! — голос Распутина ударил под своды гостиной дребезжащим, хриплым колоколом. — Что ж ты творишь, сердешный? Кому в ноги кланяешься? Аль ослеп, аль черти очи застили?

Николай вздрогнул, поднял на вошедших усталое, бесцветное лицо:

— Григорий… Ты вернулся.

— Вернулся, пока вас в яму не столкнули! — старец метался по шелковому ковру перед царем, размахивая длинными руками, и капли пота градом катились по его впалым, заросшим щекам. — Какой он тебе предок? Какой Петр? Тьма это, Папа! Из бездны поднялся зверь богомерзкий, брадобрей проклятый, что отцов наших в срубах жег, церкви рушил да патриархов с престолов сгонял! Он за кровью пришел! До твоего ангелочка лапы тянет!

Александра Федоровна опустилась в вольтеровское кресло, судорожно кивая каждому слову старца.

Но дежурный генерал-адъютант свиты граф Граббе и старый гофмаршал Бенкендорф, стоявшие у портьер, переглянулись с нескрываемым, ледяным презрением. Опытные царедворцы слишком хорошо читали истинную подкладку этой неистовой тирады.

В исступленном кликушестве Распутина не было ни капли заботы о династии. За его визгом и размахиванием кулаками сквозил животный, удушливый ужас за собственную шкуру. При Николае и экзальтированной Александре он был некоронованным владыкой империи: менял синодальных архиереев, проталкивал бездарных министров, торговал казенными поставками и упивался безграничной властью над слабыми душами.

Но живой Петр…

Петр не стал бы разбираться в заговорах и молитвах. Для первого императора безграмотный сибирский мужик, шляющийся по спальням великих княгинь и сующий нос в решения Ставки, был не «Божьим человеком», а вором и паразитом. При Петре таких не ссылали в монастыри — их вздергивали на дыбу в Преображенском приказе, клеймили каленым железом и колесовали под барабанный бой.

Распутин это чуял спинным мозгом. Чуял, что надвигается колосс, с которым нельзя сторговаться, которого невозможно заморочить. И потому сейчас он отчаянно, зубами и когтями, дрался за свое единственное оружие — безвольного венценосца.

— Картечью по нему! — брызжа слюной, орал Распутин, нависая над столом и сверля царя налитыми кровью белками. — Слышишь ли, Папа?!! Пушками его на Выборгской снести! Али в кандалы оковать, в железо пудовое зашить да на дно Ладоги спустить, покуда вся земля под ним не загорелась! Не убьешь его ныне — завтра он сам с тебя корону вместе с головой снимет!..

Николай втянул голову в плечи, бессмысленно глядя на пляшущие перед глазами черные ногти сибиряка. В нем сейчас снова боролись два человека. Первый — склонялся перед безумной силой воли Распутина. Но второй… Николай вдруг ощутил пустоту перед собой. Темную, засасывающую, как трясина. И гиганта-предка, протянувшего ему руку в спасительном жесте. Оттолкнуть эту руку? Утонуть в болоте. Принять? Погубить и душу, и династию.

Впервые в жизни Николай стоял перед таким страшным выбором. Больше всего на свете он хотел бы сейчас забыть обо всем этом и отправиться в Ливадию. Или в Гатчину. Да куда глаза глядят, лишь бы подальше от эпицентра зарождающейся бури.

Часть II. Встреча в Малахитовой гостиной

Двери распахнулись без доклада.

Не так, как отворяли их вымуштрованные лакеи императорского двора — плавно, с почтительным шелестом петель. Створы из тяжелого карельского дуба с бронзовой позолотой грохнули о стены с такой сокрушительной силой, что хрустальные подвески на громадной люстре отозвались жалобным, испуганным звоном, а со штукатурного карниза посыпалась пыль.

Распутин поперхнулся воздухом на полуслове. Его длинная рука, занесенная для очередного пророческого жеста, так и застыла в воздухе, скрючившись уродливой птичьей лапой.

В дверном проеме стоял Петр.

Широкий офицерский сюртук морского ведомства из грубого черного сукна висел на его двухметровой фигуре свободно, не стесняя движений, но застегнут был наглухо, под самое горло. Никаких лент, никаких звезд. На ногах — начищенные яловые сапоги с раструбами. Бледность после операции еще лежала на его круглых, мясистых щеках со вчерашней щетиной, но под этой бледностью разгорался яростный, лихорадочный багрянец набравшей силу плоти.

Правая рука царя лежала на массивной трости мореного дуба с латунным набалдашником, левая — сжата в тяжелый кулак.

Чуть позади исполина, не переступая порога, замер поручик Воронов. Семеновец был в походной шинели, со здоровой левой рукой, державшей кожаную папку, и мертвенно-спокойным лицом окопника, готового ко всему. Правая, еще почти не подвижная, висела на