Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
— Теперь о главном. О снарядах и винтовках. Владимир Александрович, вы утверждали в октябре, что запасов хватит на полгода активной кампании. Вы лгали мне?
— Ваше Императорское Величество! — залепетал министр, взмахивая пухлыми руками. — Нормы расхода… европейская практика… никто в мире не ожидал подобной интенсивности огня! Частные заводы срывают графики, Путиловский требует новых кредитов, забастовочное движение…
— Довольно! — Николай не повысил голоса, но стукнул костяшками пальцев по столу.
Этот тихий стук прозвучал страшнее пушечного выстрела.
— Выслушайте меня со всем вниманием, господа, — государь обвел министров тяжелым взором. — Вы привыкли к моей снисходительности. Вы знаете, что я не люблю отставок, не люблю скандалов и предпочитаю прощать слабости человеческие. Но тот, кто лежит сейчас на Выборгской стороне — прощать не умеет.
В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном о стекло бьются морозные снежинки.
— Я не стану объявлять национализацию частных заводов, — негромко произнес Николай. — Это вызвало бы панику на бирже и крики в союзных посольствах о русском вероломстве… или пугачевщине. Но вы, князь Шаховской, соберете правление Путиловского, Обуховского, Брянского и Коломенского заводов сегодня же. К вечеру.
— Что им объявить, Ваше Величество? — дрожащим голосом спросил Шаховской.
Николай наклонился вперед:
— Передайте господам заводчикам дословно: если через три недели эшелоны с трехдюймовыми выстрелами не пойдут на фронт в заявленных количествах… если рабочим не выплатят прибавки и не прекратятся простои… я не стану назначать следственную комиссию Сената. Я просто передам надзор за военной промышленностью в руки Петра Алексеевича. Лично. С правом чрезвычайного комендантского суда.
Сухомлинов побелел. Великий князь Сергей Михайлович нервно сглотнул.
Каждый из них живо представил, ЧТО произойдет, если двухметровый исполин в офицерском пальто и дегтярных сапогах войдет в правление Путиловского завода с дубинкой в руке. Там не будет протоколов обысков. Там просто повесят десяток начальников прямо на заводских фермах над мартеновскими печами, а остальных поставят к станкам рядовыми токарями.
— Вы меня поняли, господа? — тихо спросил царь.
— Так точно, Ваше Величество… Все будет исполнено, — единым выдохом отозвались сановники.
— Ступайте. Работайте. Спасайте свои шеи.
Когда министры, пятясь и кланяясь, выкатились из кабинета, Николай остался один. Он тяжело опустил голову, слушая, как трещат догорающие угли в камине. Он сделал то, на что не мог решиться полгода войны. Прикрылся страшной тенью своего предка, словно щитом, заставив вельмож дрожать от ужаса. Но внутри у государя все леденело: медаль-то была о двух сторонах. Однажды уничтожающий гнев Петра мог обрушиться на его собственную голову.
Часть III. Телеграмма из Сибири
Полумрак опочивальни Александровского дворца казался живым. Он шевелился, сгущаясь по углам лиловыми, траурными складками тяжелого шелка. Запах стоял удушливый: ладан, розовая вода, камфорный спирт и застарелый пот больного ребенка.
В алькове на широкой постели спал одиннадцатилетний цесаревич Алексей.
Мальчик метался во сне, запрокидывая тонкую, прозрачную шею. Очередное кровоизлияние в правый коленный сустав, начавшееся после стояния на льду Невы, медленно отступало под действием ледяных примочек, но нога все еще была туго забинтована и покоилась на атласных подушках. Худое личико наследника с темными кругами вокруг закрытых глаз казалось вылепленным из воска.
Перед массивным напольным киотом с иконой Феодоровской Божией Матери стояла на коленях императрица Александра Федоровна.
Она молилась уже пятый час без перерыва. Подол ее тяжелого платья разметался по паркету. Тонкие, длинные пальцы с силой, до белизны суставов сжимали перламутровые четки. Губы непрестанно шевелились, выплевывая быстрые, горячечные слова:
— Отжени, Господи… Покрой кровом Твоим… Изведи из рва погибели… Спаси отрока… Не дай зверю коснуться агнца…
Позади нее, в тени резной ширмы, сидела Анна Вырубова — фрейлина, наперсница, единственная живая душа, которой царица доверяла без остатка. Полная, с одутловатым лицом и заплаканными глазами, она держала на коленях кружевной платок, поминутно шмыгая носом.
Тяжелая портьера у входа шелохнулась. В комнату неслышно, на цыпочках скользнул камердинер Чемодуров. В руках его белел сложенный пополам листок телеграфного бланка.
Вырубова встрепенулась, сделала знак слуге замереть и на костылях — последствия недавней железнодорожной катастрофы — заковыляла к нему. Перехватив бумагу, она жадно впилась глазами в строчки, и лицо ее озарилось экстатическим, фанатичным восторгом.
— Мама… — прошептала Вырубова, подбираясь к молящейся императрице. — Аликс! Встаньте… Встаньте, ради Христа!
Александра Федоровна медленно, словно преодолевая чудовищную тяжесть, повернула голову. Глаза ее, огромные, воспаленные, лишенные сна, блестели безумным лихорадочным огнем.
— Что?.. Ники пришел? Сказал, что он умер?..
— Нет, Мама… Не Ники. Весточка из Сибири. От Него! От нашего Друга!
Императрица вскрикнула, сорвалась с колен, путаясь в подоле, и буквально вырвала бланк из пальцев подруги.
Телеграмма была отправлена со станции Тюмень. Текст, переданный казенным аппаратом Морзе, был набран сплошными заглавными буквами, без знаков препинания, с чудовищными грамматическими ошибками сибирского мужика, но сквозь эту корявую вязь сквозила первобытная, неистовая сила:
«ПАВЛИНУШКА МАМА МИЛАЯ СЛЫХАЛ Я СЛЫХАЛ ЧУДУ СТРАШНУЮ В ПИТЕРЕ ТВОРИТСЯ ЗВЕРЬ ВЫЛЕЗ ИЗ АДА НЕ ВЕРЬТЕ ЕМУ НЕ ХРИСТОС ТО А ТЬМА ДРЕВНЯЯ КРОВИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖАЖДЕТ НАД ОТРОКОМ БЕДА НАВИСЛА ДУШУ ЕГО ВЗЯТЬ ХОЧЕТ ОН СВОЕГО АЛЕКСЕЯ СГУБИЛ И НАШЕГО СГУБИТ ЕДУ САМ В ПОЕЗД СЕЛ НА КРЫЛЬЯХ ПРИБУДУ СИЛОЙ КРЕСТНОЙ БЕСА ИЗГОНЮ ЦАРСТВО СОХРАНЮ МОЛИТЕСЬ И ЖДИТЕ ВАШ ОТЕЦ ГРИГОРИЙ»
Александра прижала тонкую полоску желтой бумаги к губам, покрывая ее исступленными поцелуями. Слезы — обильные, горячие, смывающие трехдневный ужас — хлынули по ее впалым щекам.
— Он едет… — шептала царица, захлебываясь рыданиями и запрокидывая голову к золоченому окладу Богородицы. — Анечка, слышишь? Наш Друг едет! Господь не оставил нас!
Вырубова опустилась рядом с ней на колени, обнимая императрицу за плечи:
— Скоро будет, родная моя. Завтра к вечеру на Николаевский вокзал прибудет скорый из Тюмени. Я лично пошлю санитарный экипаж, снимем его прямо с поезда…
Александра Федоровна вдруг резко выпрямилась. Плач оборвался. Лицо ее снова сделалось жестким, отрешенным, похожим на византийскую чеканку. В темных зрачках зажглась слепая, несокрушимая ярость оскорбленной матери и фанатичной защитницы трона.
Она повернулась к постели спящего Алексея, подошла вплотную и осторожно, едва касаясь, провела исхудавшей ладонью по золотистым волосам мальчика:
— Никому не отдам… Ни царям, ни бесам, ни воскресшим мертвецам. Ты будешь царствовать, Алешенька. Ты — помазанник чистый, без греха и крови на руках.
Царица резко обернулась к Вырубовой:
— А этот… антихрист, табачник проклятый, пускай только попробует подойти к моему мальчику!