Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Царица шагнула к Вырубовой, схватив ее за плечи так, что пальцы впились в ткань платья:
— Слушай меня, Аня. Сегодня же, сию минуту — тайное распоряжение дворцовому коменданту Воейкову. Поезд из Тюмени встречать у глухого тупика перед Николаевским вокзалом. Конвой из самых надежных, из казаков личного конвоя. Никаких репортеров, никакой огласки! Старца доставить прямо сюда, в Царское, в мои покои. Григорий помолится — и морок рассеется! Он отмолит отрока, он обличит дьявольское наваждение!
Вырубова истово, с благоговейным ужасом закивала, прижимая заветную телеграмму к пышной груди:
— Все сделаю, Мама… Все сделаю. Господь не выдаст, свинья не съест. Старец силу имеет необоримую, он беса вспять поворотит…
Александра Федоровна медленно повернулась к темному окну, за которым над заснеженным парком Царского Села сгущалась мертвая январская мгла.
Там, за двести верст к востоку, сквозь вьюгу и вой метели несся по обледенелым рельсам сибирский курьерский поезд. В прокуренном вагоне второго класса, забившись в угол под тулупом, сидел мужик с дикими, буравящими пустоту глазами и сухими, потрескавшимися губами, непрестанно шептавшими заклятия против неведомого пришельца из глубин Невы.
Две бездны русской истории — темная, сектантская, хлыстовская стихия раскола и железная, сокрушающая воля европейской модернизации — неумолимо неслись навстречу друг другу.
Часть I V. Наследники великой смуты
Ко второй половине января просторная палата на втором этаже хирургической клиники профессора Федорова окончательно утратила сходство с лазаретным покоем. Белизну стен и стерильный медицинский дух погребла под собой въедливая, лихорадочная штабная работа: комната превратилась в нечто среднее между походной канцелярией главнокомандующего и шкиперской каютой старого флагмана.
Ширмы сдвинули к углам, а на них хирургическими зажимами и булавками намертво прикололи огромные топографические карты Генерального штаба: Северо-Западный театр, Варшавский выступ, изгибы Бзуры и Равки, перевалы Карпат и турецкие проливы. На тяжелом дубовом столе горами громоздились пухлые подшивки «Русского инвалида», петроградских «Биржевых ведомостей» и думской «Речи», тома Ключевского и Соловьева, а главное — добытые через штабных сослуживцев секретные ведомости артиллерийского ведомства и заводские сводки Путиловского, Обуховского и Сестрорецкого арсеналов.
Сам государь шел на поправку с неукротимым упрямством зрелого, закаленного годами походов солдата.
Ему было пятьдесят два года — его родных, выстраданных в походах и трудах пятьдесят два года. В жестких смоляных волосах серебрилась седина, лоб и углы рта прорезали глубокие морщины бессонниц, а щеку при вспышках гнева все так же дергал знакомый судорожный тик. Но плоть его, очищенная от многолетней изнуряющей хвори и освобожденная федоровским ланцетом от проклятого камня, словно налилась новой, чистой силой. Опасаясь лишь резких рывков зашитого бока, Петр наотрез отказался залеживаться. Сбросив опостылевший фланелевый халат, он мерил палату своими чудовищными, семимильными шагами в простом суконном чекмене и солдатских портах, непрерывно дымя ядреной махорочной самокруткой.
Поручик Андрей Воронов дневал и ночевал при нем.
В свои двадцать четыре года семеновец успел хлебнуть столько окопной гари и крови, сколько иному ветерану не выпадало за всю жизнь. Перебитая рука благодаря заботам профессора медленно, но верно начала оживать: пальцы уже стали шевелиться. Поручик исполнил государев приказ в точности: пользуясь старыми связями по Пажескому корпусу, он изо дня в день таскал в клинику цифры, схемы, прессу и доклады.
Теперь они уже не говорили о самом факте снарядного голода — о страшной трагедии пустых цейхгаузов Петр знал во всех подробностях еще с их первой откровенной беседы. Теперь царь яростно, до рези в глазах, вгрызался в причины этой катастрофы.
— Гляди, Андрей! — Петр с размаху припечатал ладонь с чертежным карандашом к синьке Путиловского завода. — Вот она, язва ваша! Снарядов на фронте нет, пулеметы твои без лент молчат, а здесь что деется? Три частных завода заказ взяли, авансы в карман сунули, а станки для расточки стаканов из Англии до сей поры морем ждут! Шесть месяцев война гремит! Шесть месяцев! В Туле стволы вручную доводят, на Путиловском литейщики стачку затевают из-за копеечной прибавки к пайку, а господа заводчики винище по австериям хлещут!
Царь сорвал с губ окурок и со свистом выдохнул сизый дым в потолок.
— Война заводов… Ты верно тогда сказал, поручик. Не полки нынче бьются — мануфактуры. Германский станок наш штык перемалывает. И пока мужик в окопе голыми руками вражью гранату ловит, в столице чинуши бумажки со стола на стол перекладывают. За один этот путиловский отчет при мне бы весь совет директоров у адмиралтейской стены в кандалах стоял, а генерал-инспектор артиллерии уже на дыбе висел!
Петр зашагал к окну, тяжело ступая стоптанными башмаками по скрипучему лазаретному паркету. Взгляд его прожег свинцовую муть петроградского неба над Невой.
— Два столетия… — глухо заговорил он, и желваки на его скулах вздулись. — Я флот создал, армию, мужика железной уздой в мастера волок, чтоб Россия ни перед кем шапки не ломала. А потомки что сотворили? Порох — заморский, сталь — легированная чужая, даже моторы у француза покупают! Случись блокада — и держава на карачках поползет! Кто за штурвалом стоял эти годы? Николай?
Воронов вытянулся у края стола. Офицерская честь не позволяла ему хулить Верховного вождя армии, перед чьим портретом он присягал, но врать воскресшему царю было выше его сил.
— Государь мягкосердечен, Ваше Величество, — негромко, но твердо произнес поручик. — В людях добра ищет там, где кулак нужен. Войну эту он всем сердцем переживает, молится ночами… Но вокруг трона стена. Министры друг на друга доносят, великие князья полками командуют, как поместьями, а верховный главнокомандующий Николай Николаевич с правительством в контрах состоит. Единства нет, государь. Всяк в свою дуду дует.
— Мягкосердечен! — Петр резко обернулся, и судорога дернула угол его тонких усов. — Государь — не баба, чтоб слезы лить! Государь — первый слуга и капитан своего царства! Коли видишь, что корабль на риф прет — бери топор, руби снасти, бей морды ленивым матросам, а курс держи! Слюнтяй твой Николай! А ежели царь слаб — вокруг престола бабы да юродивые хоровод водить начинают. Федоров мне вчера газетные вырезки принес. В Думе в открытую вопят: министров меняют по записочкам из Царского Села! Баба его, немка эта… Аликс! Правда ль, что она во все дела встревает?!!
Воронов опустил глаза, но скрывать очевидное было бессмысленно:
— Государыня Александра Федоровна безгранично предана супругу, государь. Но характером тяжела,