Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

мнительна, всех в измене подозревает. А главное… при дворе сибирский мужик обосновался, Григорий Распутин. Императрица верит, что через него свыше воля Божья открывается. Дошло до того, что назначение премьера и военного министра без его благословения не обходится. В столице от этого ропот глухой, армию и вовсе злоба берет.

— Мужика в спальню к царице пустили… — Петр медленно, страшно зарычал, и пальцы его сжались в пудовые кулаки так, что побелели костяшки. — Срам… Срам на всю Европу! Да я бы эту немецкую курву за один такой слух в монастырь упек под конвоем — шерсть прясть до конца дней, чтоб державу перед врагом не позорила! Баба без ума, кликуша при троне — верная гибель государству!

Царь тяжело опустился на стул, прижал ладонь к занывшему правому боку и закрыл глаза. Гнев уступил место глубокой, вековой горечи. Человек, положивший жизнь на алтарь возвышения России, видел перед собой плоды векового гниения своего детища.

В палате повисла тяжелая, гулкая тишина. Только ветер швырял колючий снег в оконное стекло.

Вдруг Петр поднял веки. Глаза его, колючие и цепкие, уставились на молодого офицера.

— Слышь, Воронов… А порода-то есть? Дети у Николашки с этой немкой уродились? Кто после него скипетр примет?

— Дети есть, Ваше Величество, — тихо ответил поручик. — Большая семья. Четыре дочери и сын.

— Девки… — царь поморщился. — В шелках небось киснут? К зеркалам присохли, женихов заморских дожидаясь?

— Никак нет, государь, — покачал головой семеновец, и в голосе его прозвучала неподдельная офицерская теплота. — Старшие — великие княжны Ольга и Татьяна — с первого месяца войны форму сестер милосердия надели. Без всякой спеси, наравне с простыми сестрами в Царскосельском лазарете раненым гнойные повязки меняют, инструменты хирургу при ампутациях подают, кровь смывают. Младшие — Мария с Анастасией — еще подростки, но по госпиталям раненых утешают, под диктовку покалеченным солдатам письма в деревни пишут. Народ их искренне любит, государь. Чистые души.

Петр замер. Его темные глаза чуть сощурились, вглядываясь в Воронова.

— Сами бинты крутят?.. — негромко переспросил он, и в голосе проскользнула скупая, теплая нота. — Солдатский гной нюхают, значит… Не побрезговали. Это добро. Это по-нашему, не по-немецки. Стало быть, романовская кровь не вовсе заплесневела. А парень? Наследник? Кому державу передавать?

Лицо Воронова мгновенно помрачнело. Вся военная выправка поручика словно надломилась под тяжестью ответа.

— Наследник цесаревич Алексей Николаевич… — глухо произнес офицер. — Одиннадцатый год пошел. Мальчик душой светлый, храбрый, солдатскую службу страстно любит, форму пехотную носит… Только проклятие над ним висит, Ваше Величество. Черная немочь.

— Какое еще проклятие? Говори прямо, не крути!

— Хворь английская. Гемофилия зовется. От прабабки-королевы через мать передалась. Кровь в жилах жизни не держит — не сворачивается вовсе. Чуть ушибется, споткнется или неловко повернется — внутреннее кровоизлияние начинается. Суставы раздувает, боли такие, что мальчик криком исходит сутками напролет, зубы крошит, сознание теряет… Любой порез, любая царапина смертью грозит. Потому мать и вцепилась в сибирского мужика: Распутин один молитвой да заговором кровь у отрока останавливать умеет. Вся семья в постоянном страхе живет: дотянет ли Наследник до утра или изойдет кровью во сне…

Слова поручика повисли в морозном воздухе палаты, точно могильный холод.

Петр окаменел.

Огромное тело монарха словно превратилось в гранитный монолит. Лицо побледнело, черные глаза расширились, уходя в какую-то ледяную, недосягаемую бездну памяти.

Алексей.

Имя обожгло разум, как раскаленный свинец. Страшное, роковое романовское имя. Тень его собственного первенца, загубленного в глухих застенках Трубецкого бастиона ради того, чтобы спасти пробитый топором путь государства, восстала из двухвековой тьмы. Он принес сына в жертву империи, потому что тот был слаб, недальновиден и грозил похоронить петровскую Россию. А теперь — спустя два столетия — эта огромная империя висела над пропастью в пожаре мировой бойни, и вся ее судьба держалась на тончайшей жилке больного, истекающего кровью мальчика.

Петр медленно поднялся. Спина его распрямилась во всю исполинскую стать. Плечи развернулись, заполнив собой пространство между столом и картами. Лицо императора стало серым и грозным, как балтийская волна перед жестоким штормом.

— Значит, кровью исходит… — глухо произнес Петр в пустоту комнаты.

Он резко повернулся к Воронову:

— Увидеть их хочу.

Поручик вскинул голову, опешив:

— Кого, Ваше Величество?..

— Всех! — отрезал царь, и голос его хлестнул, как офицерский палаш. — Всех пятерых. И девок этих, что солдат обмывают, и отрока… Алексея. Готовься, Андрей. Рука твоя вжиль пошла. Мне завтра же Федоров снимет последние швы. Вели коменданту готовить крытый экипаж. В Царское Село поедем. Николай сюда явиться трусит — значит, сам к нему приду.

Петр вновь шагнул к окну, уставившись тяжелым, немигающим взглядом в темноту, где над Невой кружила февральская метель.

Мысль, которую он не высказал вслух и не доверил даже верному поручику, жгла его нутро сильнее лихорадки:

«Империю проспали — слепцы, трусы и бабы. Заводы стоят, армия без патронов кровью умывается, трон под кликуш положили… Но коли в этих детях осталась хоть искра жизни… Коли девки не пустоголовые куклы, а мальчишка — пусть увечен телом, да духом крепок и смерти не боится… Коли они небесталанны — Россию еще можно вырвать из петли. Семя есть — будет и плод. Я их сам выучу. Через колено переломлю, сквозь строй протащу, в кузницу загоню, но выкую из них государей. А если и они гнилы…»

Петр не додумал. Желваки на его скулах вздулись так, что на висках забились синие жилы. Бичом хлестнула, обожгла душу мысль: одного сына он уже через колено ломал, и сломал.

Он резко обернулся к застывшему семеновцу:

— Чего замер, поручик? Передай Федорову — чтоб завтра нитки свои из меня вынул. Более ждать нельзя.

Глава 5

Часть I. Гость из преисподней

Метель над Царским Селом выла с полудня, а к ночи превратилась в сплошной ледяной саван.

Спецпоезд из Тюмени загнали в глухой технический тупик близ Александровской заставы, где не горело ни единого фонаря. У обледенелых ступеней пульмановского вагона второго класса уже переминались кони личного конвоя государыни и урчал прогретым мотором закрытый придворный «Руссо-Балт».

Человек, сошедший на платформу, не походил на праведника. На нем был тяжелый сибирский нагольный тулуп, пахнущий овчиной, дегтем, потом и кабацким вином. Из-под надвинутой мерлушковой шапки свисали сальные, всклокоченные пряди волос. Но стоило ему вскинуть голову, как встречавший его дворцовый комендант