Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
В гостиной сделалось так тихо, что стало слышно, как в камине шипит смола в сосновом полене.
Николай II медленно, словно у него болели все позвонки, поднялся из-за стола. Пальцы государя нащупали край зеленого сукна и вцепились в него с такой силой, что побелели костяшки. Александра Федоровна издала короткий, ломкий звук — не то стон, не то подавленный вскрик ужаса, — и вжалась в спинку кресла, выставив перед собой серебряный мощевик, точно щит от преисподней.
Петр шагнул в комнату. Паркет под его подошвами не скрипел — он глухо стонал под серьезной тяжестью.
Царь не взглянул ни на Николая, ни на помертвевшую государыню. Его круглые, выпуклые, налитые кровью глаза вперились в стоящего посреди ковра патлатого мужика.
Судорожный тик с мелкой, дробной злобой дернул щеку Петра. Тонкие губы под щеткой смоляных усов разошлись, обнажив крупные, хищно стиснутые зубы… Враги узнали друг друга безошибочно, хоть и виделись впервые в истории.
Перед Петром было олицетворение всего, что он ненавидел, живое обличие той животной злобы, которая кромсала его родичей Нарышкиных в 1682 году. Мракобесие во плоти, но не только оно. Петр Алексеевич был бы не прочь задать этому патлатому мужику несколько интересных вопросов, и желательно, чтобы при этом подследственный висел на дыбе.
А Распутин видел перед собой вовсе не исчадие ада, о котором вещал Папе и Маме. Перед ним воздвигся во весь свой огромный рост финал его великолепной карьеры, конец всем планам — как его собственным, так и прожектам его влиятельных друзей. «Друг» попятился. Медленно, по-звериному переставляя ноги в бутылочных сапогах, он отступал к окну. Вся его напускная пророческая стать осыпалась, точно сухая глина. Глаза-буравы, надежно гипнотизировавшие петербургских графинь и министров, теперь метались по углам комнаты, полные слепого, нечеловеческого ужаса. Он почуял силу, рядом с которой его влияние оказалось всего лишь щепкой в водовороте весеннего половодья.
Петр остановился в пяти шагах. Опустил трость. Медный наконечник сухо стукнул о наборное дерево.
— Морда бесовская, — голос великана прозвучал негромко, но с такой леденящей, утробной вибрацией, что у Николая похолодели внутренности. Хриплый, просоленный балтийским штормом, этот голос пришел из той ледяной черной бездны, где сходятся концы всех времен. — Видал я таковых. Иные орали: «Все, что ты строил, разрушу, а что разрушал, возведу!» Я вас, сук драных, помню.
Распутин зашипел. Спина его ударилась о малахитовую колонну. Зрачки сибиряка расширились на весь глаз, став абсолютно черными, бездонными колодцами:
— Бес… — выдавил он пересохшей, покрытой белым налетом глоткой. — Сгинь… Именем Отца и Сына…
— Я тебе покажу «отца», шельма сопливая, — тихо, страшно оскалился Петр.
Движение исполина было столь стремительным, что глаз не успел уловить перехода от покоя к удару. Двухметровое тело сорвалось с места, точно корабельная пружина. Трость полетела на ковер.
Широкая, мозолистая ладонь Петра метнулась вправо, ухватив за спинку тяжелый ампирный стул карельской березы — массивный, обитый золоченым шелком, с толстыми коваными накладками бронзы на ножках, весивший добрый пуд.
Петр не замахнулся им, как бросают вещи обычные люди. Он выдернул стул в воздух одной правой рукой, словно легкую сапожную колодку, сделал полшага вперед и с чудовищным выдохом: «Хр-р-а-а-к!» — обрушил дубовую грань прямо в левый висок Распутина.
Звук удара был отвратительным. Не звонким, а глухим, влажным, хрустящим — так лопается под тяжелым колесом телеги перезревшая тыква. Бронзовая оковка ножки стула буквально вмяла висок «старца» внутрь. Брызги темной, почти черной венозной крови мазнули по зеркальной глади малахитовой колонны и окропили висевший в простенке портрет Александра Первого.
Распутина отшвырнуло к стене. Стул с сухим треском разлетелся на куски: резная спинка отломилась, золоченый шелк лопнул. Тело Григория тяжело, мешком осело на ковер, сбив столик из розового дерева. Фарфоровый графин покатился по полу, заливая сукно водой.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-й-й-й-х-х-х-х!..
Этот звук не принадлежал человеку. Александра Федоровна сорвала голос в первую же секунду — из ее горла вырвался не крик, а нечеловеческий, звериный вой смертельно раненой волчицы. Императрица вскочила, путаясь в подоле шелкового платья, бросилась вперед, но колени ее подломились, и она рухнула ничком на паркет, сдирая ногти о полированное дерево, корчась в судорожном припадке:
— Убил!.. Антихрист!.. Убил нашего Друга!.. Не прикасайся! Помогите!.. Конвой!.. Казаки-и-и!..
Пена выступила на ее побелевших, искусанных губах. Она металась у ног великана, задыхаясь, судорожно хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на лед.
Николай стоял, окаменев.
Руки царя повисли вдоль туловища. Нижняя челюсть его мелко, безостановочно дрожала, выбивая дробь. В глазах самодержца великой державы застыл первобытный, парализующий ужас ребенка, на глазах которого лесной хищник разорвал домашнего пса. Он не пытался защитить жену, не звал охрану. Все его естество, воспитанное в вековом покое царскосельских парков и тихих семейных вечеров, рассыпалось в прах перед этой беспощадной, первобытной мясорубкой. Он видел кровь на малахите, разорванное мясо на виске человека, которого долго почитал за святого. И понимал — всем своим существом понимал, — что следующего удара его собственная шея не выдержит, если Петру придет в голову перенести свой гнев на него, ничтожного потомка.
А Распутин… Распутин не умер.
Среди разломанных ножек стула и лужи воды изувеченное тело вдруг дернулось. Голова сибиряка, неестественно заломленная набок, с размозженным, истекающим сукровицей виском, медленно поползла вверх. Пальцы старца — скрюченные, покрытые темной шерстью — впились в ворс персидского ковра, раздирая нити.
Он начал подниматься на четвереньки. Императрица в первобытном ужасе завыла.
Лицо Распутина превратилось в кровавую маску, но правый глаз — целый, круглый, горящий безумным фосфорическим пламенем — уставился на Петра. Губы растянулись в страшном, обнажающем черные зубы нечеловеческом оскале. Это была улыбка не живого существа, а какой-то древней потусторонней твари, которую невозможно сокрушить простым деревом. Из развороченного рта вырвался клокочущий, хриплый, захлебывающийся смешок:
— Хи-хи-хи-к… Не убьешь… Царь-то я… Я на Руси игумен… Моя земля… Кровью умоетесь… Все сгниете…
Он подался вперед, пытаясь оторвать колени от пола, готовый броситься на исполина снизу, в пах, в недавно зашитый докторами живот, зубами вцепиться и рвать.
Лицо Петра даже не дрогнуло. Судорога на щеке замерла, сменившись ледяной, брезгливой гримасой мастера, заметившего, что гвоздь все еще торчит из чистовой доски.
— Ишь, живуч, паскуда, — негромко, буднично процедил Петр. — Чертово отродье.
Он перехватил обеими руками самый тяжелый обломок стула — сплошной брусок сиденья с торчащей кованой ножкой, осыпанной бронзой. Сделал короткий, выверенный шаг вперед, расставил ноги для упора