Шестимерный - Артём Полевой

Молчу.

— Отец где?

Пожимаю плечами.

Если просила подать — подавал, посылала за водой — шёл.

Продержался я четыре месяца, и мать за это время не наказала меня ни разу: не крикнула, не схватила за ухо, не сказала "а ну отвечай, когда с тобой говорят". Она ни разу это не помянула, и так же молчала со мной.

Один раз, в мае, она всё-таки не выдержала. Я нёс от колодца ведро, зацепился за что-то и вылил половину. Как раз когда она вышла на крыльцо.

— Тиш.

Я поднял ведро и пошёл обратно.

— Да что ж ты делаешь-то, — сказала мать мне в спину, тихо и без злости, скорее устало.

Я дошёл до колодца, набрал заново и вернулся, а она уже ушла в дом.

В июне я слёг с лихорадкой дня на три, и обе ночи она просидела рядом, меняла тряпку и поила меня какой-то дрянью. На третий день я в полубреду сказал ей спасибо, а потом выздоровел и опять замолчал.

Деньги она не тронула.

Я лазил проверять: сначала мне просто хотелось на них посмотреть, а потом это превратилось в привычку — раз в две недели сунуть руку в нишу под печью и пересчитать. Двадцать две, и так было всегда.

В июле пришли за податью, и не хватило семи медных. Отец выгреб всё, что было, потом взял две шкуры и поволок их в Брод — в июле, когда шкуры не берут, — и продал за бесценок; я слышал, как он потом сказал матери, что отдал почти даром. В августе кончилась соль, и мать три недели ходила занимать её по горсти. А в сентябре Гужа предложил отцу отработать зиму у него на дворе, что для охотника было почти оскорблением, и отец согласился.

И всё это время горшок стоял под печью в двух шагах от них обоих.

Я сидел на полу, ковырял щепкой доску и никак не мог уложить это в голове. Если деньги нельзя тратить, то зачем их вообще брали? Получается, Весю отдали ни за что: соль всё равно кончилась, подать всё равно нечем платить, отец всё равно батрачит у старосты — а мешок лежит.

Тогда я объяснил это себе самым простым способом, до которого мог додуматься: мать на что-то копит.

Первое письмо пришло в конце сентября, с казённым обозом.

Милош читал вслух, при всех, а я стоял в толпе, между чьих-то ног, и слушал, как парень по слогам разбирает письмо моей сестры, а полдеревни слушает и умиляется.

Буквы, сказал Милош, кривые, и клякс три штуки.

Ехали они тридцать один день. В школе есть лестница в семьдесят ступеней — всё-таки нашла, хотя я до сих пор думаю, что она просто придумала это, чтобы не портить репутацию у бывших подружек. Платье Веся носит белое, дают сразу два, потому что одно всегда в стирке. Наставницу зовут сестра Пелагия, у неё на подбородке бородавка с волосом, а за косой надо следить, а то отрежут. Кормят кашей и мясом, овощами и фруктами, десерт дают три раза в неделю. Она уже умеет затягивать порезы и небольшие ранки.

А в конце сестра попросила прислать сушёной малины, а то здешняя не такая.

Деревня хохотала, а Кузиха сказала:

— Ишь ты, малины ей. Небось кушает там, как столичная барышня!

— А ещё чего? — крикнули из толпы.

— Всё, — сказал Милош и повертел лист. — На обороте пусто.

Мать взяла письмо, поблагодарила старосту и пошла домой, а дома положила бумагу на стол и села.

Вечером она сходила за Милошем и отдала ему две горсти сушёных грибов, чтобы он прочёл ещё раз — дома и только ей. Он прочёл, она выслушала стоя, у печи.

— Спасибо, Милош. Иди.

Голос у неё был совершенно ровный, а руки тряслись так, что она не смогла с первого раза завязать очередной мешок с травами.

В тот вечер я и сдался — не потому что растрогался, а потому что наконец сложил всё вместе.

Веся сделала это для меня, конечно, и я был уверен, что это именно она поговорила с матерью, но в любом случае — даже если бы меня и не хотели отдать кожевнику, она бы всё равно решила ехать. Тут у неё были семья и друзья, это верно, но там у неё друзей тоже будет полно, а семью у неё забирают не навсегда. Возможно, её фантазии о сытой жизни в столице были не такими уж фантазиями…

В любом случае, для Веси это лучший вариант. Не для меня, да и не для матери с отцом, но для неё.

Так что я решил, что делать ситуацию ещё сложнее для матери смысла нету. Да и детская обида, которую я к ней испытывал, уже отошла.

Я слез с лавки и подошёл к ней. Она перебирала траву и головы не подняла.

Я постоял рядом, поковыряв пальцем стол.

— Спокойной ночи.

Она замерла — на секунду, я бы и не заметил, если бы не смотрел специально.

— Спокойной ночи, — сказала мать и снова взялась за траву.

Вот и всё, больше в тот вечер ничего не было.

Ночью я, как обычно, выжался в последний раз за сутки.

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 600 / 2 000

Шесть сотен.

Я смотрел, как строчка тает передо мной, и в кои-то веки думал не про очки, а про Урмень. Месяц пути, город, где стоит лестница в семьдесят ступеней и школа, в которой мою сестру кормят как королеву — по сравнению с нашей деревенской жратвой, конечно.

Хотя, когда отец начал ходить за деньгами от школы, забрав их сразу за несколько месяцев, мы стали жить веселей. Все долги он раздал сразу же, так ещё и купил хорошенького поросёнка, который буквально через несколько месяцев обещал превратиться в здорового хряка.

На самом деле, я даже не знал толком, в какой столица стороне. Дорога стоила два серебром с обозом, это я узнал, а у меня не было ни одной медной монеты и в ближайшие годы не предвиделось. Читать я не умел и вообще не умел ничего, кроме как греть себе ладонь и терпеть.

Родня имеет право приезжать раз в три года, за свой счёт.

Значит, когда-нибудь кто-то из нашего дома туда всё-таки поедет. И то, что это будут не отец с матерью, я понимал уже тогда.

Первому заклинанию