Шестимерный - Артём Полевой

— И три серебром в месяц, — сказал Тхорн, — всё то время, пока она учится. Выплата через уездную контору в Стылом Броде, первого числа. Иногда опаздывают на неделю-две, врать не буду, но приходят всегда. Королевство не обворовывает семьи тех, на кого возлагает большие надежды.

Мать молчала. Потом спросила точно то, что я и ждал от неё:

— За что?

— За неё, — сказал Тхорн просто. — Ваша дочь — один из тех ресурсов, которые будут нужны нам в ближайшие… нелёгкие времена.

Он прокашлялся.

— Теперь то, чего вы лишаетесь, — сказал он. — Я обязан назвать и это, иначе через год вы будете считать, что я вас обманул. Она уезжает в Урмень, столицу нашего славного королевства, где будет жить и учиться. Вы её больше не воспитываете, и решения за неё принимаете не вы. Повлиять на это вы не в силах.

Он загнул палец.

— Писать она сможет. Сначала будет диктовать, потом и сама. Раз в сезон точно, чаще — как выйдет. Письма идут с казённым обозом, и передаются одним из курьеров гильдии в Броде, бесплатно. Это предусмотрено в договоре.

Второй палец.

— Родня имеет право приезжать раз в три года. За свой счёт. Дорога в один конец — около двух серебром, если с обозом, и месяц времени.

Третий палец.

Тхорн помолчал, и наконец добавил:

— Практически это означает, что вы её больше не увидите. Может быть, уже взрослой. Может быть, никогда. Я не буду вам врать и говорить, что она станет приезжать на праздники.

Мать смотрела на него, не мигая.

— А что с ней там будет? — наконец спросила она, — Я вижу, что вы честный человек. Скажите правду, будьте добры!

Тхорн ответил не сразу.

— Что ж, — сказал он, — учат там жёстко, но хорошо. Ранний подъем, много уроков, но думаю, для деревенской девушки трудность будет только во втором. Однако, учителя довольно добрые, всё-таки люди Церкви, и если бы не их приверженность телесным наказаниям, их можно было бы назвать сущими ангелами. Но не волнуйтесь — если ваша дочь будет прилежно учиться и не совершать серьёзных проступков, розги ей не светят.

— А потом?

— А потом её распределят. Скорее всего, в столичный храм Святого Каземира, потому что новой целительницей Света Король захочет похвастаться перед всеми иностранными послами, которые заходят на службу именно туда.

Он собрал бумаги ровной стопкой и посмотрел матери в глаза.

— Я не отбираю у вас дочь, хозяйка. Я предлагаю ей будущее, какого ни вы, ни кто-либо другой из этой Архонтом забытой деревни в глаза не видывали.

Мда, если называть вещи своими именами, это лучший контракт, который когда-либо предлагали кому-либо в этой деревне. Веся получит еду, крышу, ремесло и жалованье, о котором тут не мечтает даже староста. Да и жизнь в столице — это же очуметь можно.

Всё было честно. Вот что самое поганое. Тхорн не соврал ни в одном слове, ничего не скрыл, назвал даже то, чего вполне мог бы не называть, подсластив пилюлю.

И всё равно смысл был один — сегодня в мою жизнь вошёл вежливый человек в сером и забрал у меня единственного человека, который меня любил.

Мать сказала "да" через полчаса, после того как они с отцом вышли во двор и о чём-то говорили у сарая.

Новость резко обежала деревню. К нам во двор набилось столько народу, сколько на похороны никогда не набиралось. Гужа поздравлял громко, на всю улицу, как будто это он вырастил Весю. Бабы охали и заплетали ей волосы. Кто-то уже открыто завидовал мне, мол сестра теперь столичная барышня, может переселит к себе, пристроит куда надо.

Веся стояла у стены избы, у самого угла, и смотрела в пол.

А потом, я устроил истерику. Четырёхлетний пацан вцепился в сестру и зарыдал, выдавая какие-то нечленораздельные звуки.

Не знаю, что на меня нашло — скорее всего, моя взрослая психика не смогла совладать с детским мозгом и мироощущением. Это был как провал в памяти, но при этом я точно помнил, как не отпускал Весю, крича на долбанном русском. Хорошо хоть, сестра обняла меня в ответ, и из-за того, что я прижался к ней, никто не услышал, что я ругаюсь на незнакомом языке.

Наконец, сильные руки отца схватили меня, и Веся меня отпустила.

— Отнеси его в дом, — сказала мать отцу ровным голосом. — И пусть сидит.

Меня унесли, посадили на лавку и дали что-то вкусное — не помню уже что.

Я сидел, понурив голову, и слушал, как во дворе снова становится шумно.

И вот тут, в этой тишине, до меня наконец дошло то, что я, по-хорошему, должен был заметить в первую очередь.

Веся не задала ни одного вопроса — ни за весь разговор, ни после.

Одиннадцатилетняя девчонка, самая громкая на четыре деревни, которая лезет всюду, дерётся с ребятнёй и спорит со взрослыми. Ей только что сказали, что она уезжает в столицу, учиться семь лет в месте, о котором она вчера не слышала.

И она не спросила ничего.

Ни где эта Урмень, ни что это за школа, ни правда ли, что в столице все ходят в белых штанах.

Она просто стояла у стены и смотрела в пол, как осуждённая, услышавшая наконец приговор, о котором она давно знала.

Я сидел на лавке и думал.

Сначала тот разговор за печкой прошлой зимой — ну, про кожевника и его три серебром. Через два дня — материнское "Забудь", сказанное так, что отец больше рта не открыл.

И целый год после этого Веся не отходила от меня ни на шаг. Учила меня узлам, растопке и другим бесполезным вещам…

Ты меня помнить будешь?

Теперь я знал, что точно случилось что-то, что заставило мать поменять своё мнение насчёт отправки меня куда подальше.

И это что-то, кажется, звали Веся.

Тхорну нужно было три недели, чтобы объехать остальные деревни уезда, так что он оставил у нас бумагу с печатью и уехал — по факту, дал нам время чтобы проститься с Весей.

И все эти три недели Веся была совершенно счастлива и насколько я её знал, она не притворялась — более того, её аж распирало. В этот небольшой промежуток времени я снова увидел свою сестру такой, какой она была раньше.

Целыми днями она сидела с девчонками у колодца и