Шестимерный - Артём Полевой

Да блин, меня даже не вырвало!

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 / 2 000

Так-так-так…

Раньше одно опустошение выбивало меня на полдня. Иногда на весь день. В два года меня выворачивало наизнанку, я не мог есть и терял сознание в сенях, из-за чего собственно и получил славу болезненного ребёнка.

Сейчас же я сделал два подряд — и просто полежал двадцать минут.

Да, моё тело выросло.

Я стал больше, тяжелее и крепче, я стал переносить то, от чего двухлетний я валился в обморок. И, судя по всему, дальше оно будет расти ещё пуще.

А это означало вот что: тысяча опустошений — это нифига не семь лет.

Если я сейчас могу два в сутки, а в шесть смогу три, а в восемь, может, и четыре — то счёт идёт совсем по-другому. Я начал пересчитывать прямо на лавке и бросил, потому что цифры прыгали. Но общий смысл был ясен и прекрасен.

Не семь лет. Года два — ну, может, чуть больше.

Какое же это было облегчение — учитывая, что я был готов и семь лет работать ради следующего уровня!

Я всю эту ночь лежал на лавке и, кажется, улыбался в темноту как дурачок, а с печки на меня смотрела Веся и говорила, что я совсем ку-ку.

* * *

Зима прошла тихо.

Я работал, ибо к кожевнику не хотелось. Утром одно, вечером другое, между работой — спокойные перерывы на полчаса, во время которых я спокойно тратил ману, лежал и вставал, снова готовый к работе, и одновременно ждущий, когда мана восполнится. К весне у меня было триста с чем-то очков в новой шкале, и я, честно говоря, был доволен собой так, как не был доволен никогда в двух жизнях.

Мне было пять лет. Я планировал взять Сталь к семи, до Мерки, и явиться на неё уже кем-то.

Мда, план хороший, правда телеги, которые въехали в нашу деревню ранней весной, он не учитывал.

Их увидели ещё с дальнего конца улицы, и через минуту вся Лоза стояла у плетней.

Две телеги, крытые, добротные, не деревенские. Четверо верховых в одинаковых серых плащах с нашивкой гарнизона — при мечах, ехали спокойно, как ездят люди, которые не то что не боятся, что их тронут, а наоборот — это все остальные должны бояться, чтобы у них не возникло желание их потрогать. И впереди, в первой телеге, сидел человек, на которого я смотрел, наверное, минуты две подряд, не моргая.

Он был худой, немолодой, в таком же сером плаще как и другие. И не в грязно-сером, как у нас ходят старики, а в чистом, аккуратном плаще, застёгнутом до горла. Он сидел прямо, а на коленях у него лежала плоская кожаная сумка, и он придерживал её обеими руками.

Староста Гужа выкатился навстречу и начал кланяться ещё шагов за двадцать.

Мужики начали перешёптываться, и я услышал тему их разговоров — мол, рановато они, Мерка будет сильно позже.

А телеги проехали мимо двора старосты, мимо колодца, мимо мельницы, и остановились у нашей избы.

Мужчина вошёл, пригнувшись в дверях, снял шапку и поздоровался.

— Ольгерд Тхорн, — сказал он, — Королевская мерная служба. Я по делу и надолго вас не задержу. Могу я сесть?

Мать вытерла руки о передник и кивнула на лавку. Отец встал у стены и так и простоял весь разговор. Только я видел, что как только телеги въехали в деревню, а я погнал их встречать, отец пошёл за чем-то в сарай. Готов поклясться, что сейчас за печкой лежал его меч.

Меня Веся утащила на печь, но я всё равно всё видел и слышал.

Тхорн сел, положил сумку на стол и вынул из неё бумаги. Три листа и книжечку в кожаном переплёте, куда он время от времени что-то записывал.

— Прошлым летом в вашей деревне был уездный лекарь. Он лечил соседа, у которого распороло руку багром.

— Кузьму, — сказала мать. — Было такое.

— По его отчёту, когда он приехал, рука была уже затянута. Он пишет, что видел, как это делала девочка одиннадцати лет, рыжая, дочь травницы. — Тхорн поднял глаза от бумаги. — Это ваша дочь?

В избе стало очень тихо.

Я лежал на печи и смотрел на мать. Она не изменилась в лице ни на волос.

— Моя, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Тхорн и сделал пометку в книжечке.

Дальше был разговор, который, как оказалось, ничем не походил на то, чего я ожидал.

Я ждал, что человек из столицы с четырьмя мечниками за спиной приехал за отцом, что он вот-вот хлопнет бумагой по столу и объявит, что отец какой-то там преступник, и мы как его семья будем томиться в тюрьме.

Но разговор шёл про Весю.

Мужик торговался. Точнее, он делал предложение — спокойно, по пунктам, как это умеет опытный переговорщик, который делал что-то подобное уже двести раз и заранее знает все возражения, которые ему могут высказать.

— Начну с того, что у вас есть, — сказал он. — У вашей дочери Свет. Это редкая ветвь. По моему опыту их находят одну-две на поколение по всему королевству. Не по уезду, заметьте, по всему королевству.

— Мы знаем, что ветвь редкая, — сказала мать.

— А вы знаете, что она недолговечная? — Тхорн переложил лист. — Сила Света, как и любой магии, зависит от того, сколько пользователь тренируется, и насколько хорошо он понимает, что делает. Поверьте, в месте, куда я её отвезу, её научат не просто раны затягивать, а практически мёртвых с того света доставать. Иначе же — поверьте, она закопает в землю чудеснейший талант.

Отец у стены переступил с ноги на ногу.

— Что ж, если у вас нечего сказать, то я перейду к тому, что королевство вам предлагает.

Он положил перед матерью первый лист. Она не умела читать и мужик, по-моему, отлично это знал и всё равно положил — само наличие какой-то специальной бумаги уже показывало невероятную серьёзность предложения.

— Урменская школа целителей. Полное содержание: жильё, стол, одежда, обучение. Семь лет, и ни монеты с вас.

Отец подошёл, взял листок и прошёлся по нему глазами. Я удивлённо смотрел, как его зрачки ловко бегают по листу — а он оказывается грамотный…

— Это правда, — кивнул он.

— Дальше. Подъёмные, единовременно, скажем так — за потерю почти взрослой работницы. Двадцать два серебром.

Я чуть не свалился вниз с печи.

Да, вот это деньги. Отец за зимние шкуры привёз шесть