Шестимерный - Артём Полевой

— Он их бьёт.

— Он их кормит, и уж получше нашего!

Отец опять промолчал.

— И Веся, — сказала мать. — Ты про неё думал?

— А что Веся?

— А то, что ей одиннадцать! А и её надо в чём-то выдавать. У неё одна юбка, Дарен, одна. Она в ней и на речку, и на праздник, и всюду!

Я слушал и думал: вот сейчас он скажет, что Веся тут ни при чём и нечего одно на другое перекладывать.

— И есть приют при храме, — сказала мать. — Матери-в-Снегу. Туда отдают за три серебром. Только там правила: семья на ребёнка больше прав не имеет. Совсем — ни забрать, ни навестить.

— Три серебром, — повторил отец.

Медленно, будто всерьёз рассматривал.

— Это же деньги, Дарен, и довольно большие! Это соль, это продукты, понимаешь? Это подать, наконец, и ты не будешь отрабатывать долг у Гужи, будет больше времени на охоту в сезон! Веся в тёплом ходить будет наконец-то!

Я слушал и поймал себя на том, что считаю вместе с ней.

Три серебром. Подать за год — полторы. Соль на зиму — четверть. Оставалось больше монеты в запас. Она была права. Арифметика сходилась идеально — в этих подсчётах только не было чувств.

— Нет, — сказал отец, — Забудь.

И всё. Больше он ничего не сказал.

Я ждал продолжения. Я реально лежал и ждал, что сейчас будет вторая часть фразы, та самая, ради которой люди вообще открывают рот: он мой сын, и я его никуда не отдам, и закрыли разговор.

Второй части не было.

— Почему забудь? — спросила мать.

— Ну… не надо, Ясь, — Отец завозился. — Давай до весны подождём. Весной видно будет. Может, выправится.

— До весны он может помереть, — сказала мать. — И тогда мы не получим ничего.

Тишина.

Потом она добавила, уже мягче — и вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо:

— Ты подумай, Дарен. Я не гоню. Я просто говорю, как есть. Возможно, тебе стоит вернуться к…

— Подумаю, — резко сказал отец, я впервые слышал такой жёсткий тон от него.

Я лежал до рассвета.

Хорошо помню, что я тогда чувствовал, потому что чувство было неожиданное, какое-то прямо-таки странное. Близкое к обиде, но не она — на обиду у меня уже давно не хватало сил, я весь свой запас уже израсходовал в прошлой жизни.

Я испытывал дежавю.

Мне было восемь лет, и я лежал в спальне на шесть человек, и слышал из коридора, дверь в который распахнулась сама по себе, как воспитательница объясняет кому-то по телефону: этот трудный, этого никто не возьмёт, этот так в интернате и досидит. Она не была злой женщиной. Она просто говорила по делу — спокойно, как человек, который двадцать лет на этой работе и уже умеет прикидывать, кого возьмут, а кого нет. И о том, что в кровати лежит мальчик, который мечтает о маме с папой, она просто не думала.

Мать за печкой говорила тем же голосом.

И я лежал в темноте, четырёхлетний, в чужом мире, за бог знает сколько световых лет от той спальни, и думал одну простую вещь.

Вот я и вернулся туда, откуда начал.

Всё то же самое. Другой язык, другие стены, другая женщина неподалёку — а расклад тот же самый. Я никому не нужен, и даже простой, той самой любви, которую получает большинство людей просто так, материнской, мне что в том, что в этом мире не видать.

К рассвету я твёрдо решил одну вещь.

Я доживу до семи. Не постараюсь, а доживу. Назло, тупо, из чистого упрямства, которое, судя по всему, и есть единственное, что во мне работает без перебоев.

И к этим семи годам я должен стоить больше, чем три серебром.

Я тогда ещё не знал, что такое Мерка на самом деле. Я знал только, что это день, в который приезжает человек из столицы и говорит про тебя, кто ты такой, и после этого всю жизнь решают уже за тебя. Значит, у меня было три года на то, чтобы к этому дню стать хоть чем-нибудь.

* * *

Следующие две недели я работал как ненормальный.

Это, конечно, была глупость. Я это понимал уже тогда, но остановиться не мог: мне надо было хоть куда-то деть то, что во мне сидело после той ночи. Я выжимал ману утром, потом ещё раз в обед, потом таскал воду наравне с Весей, хотя ведро еле поднимал с земли, когда оно было наполнено на треть.

Кончилось предсказуемо. Меня свалило на четыре дня, и счётчик за эти дни не сдвинулся ни на единицу.

Мать поила меня отваром и говорила отцу через плечо:

— Вот. А ты — подождём до весны.

Она была уверена, что я загибаюсь. И, если положить руку на сердце, она была не так уж далека от истины.

Разговор продолжился через два дня, и — вот что важно — начал его отец.

Они сидели у окна, он делал древки для стрел, она перебирала сушёную траву. Начиналось всё с пустого: что в колодце воды маловато, и как бы к весне не остаться совсем без воды. А потом отец, не поднимая головы, сказал:

— Ты про кожевника-то… узнавала, сколько он держит? До какого возраста берёт?

Он спросил это буднично, как спрашивают цену на овёс.

Я сидел на полу у печи и ковырял щепкой пол.

— Забудь, — сказала мать.

Отец поднял голову.

— Забудь, — повторила она. — Никуда мы его не денем.

— Ты же сама сказала…

— Ага. И теперь сама говорю — забудь. Всё, Дарен.

Она отвернулась к траве, и больше эту тему в доме не поднимали.

Никогда. За все следующие годы — ни разу.

И я не понял. Реально не понял, и это было очень странно.

Потому что я привык, что у любого решения есть причина, и причину обычно видно, если посидеть и подумать. А тут сколько бы я не сидел и не думал, ничего не сходилось. Почему мать так изменила своё мнение, оставалась для меня неясным. Возможно — затеплился огонёк надежды у меня в груди — она вспомнила, что я не просто голодный рот, но ещё и её ребёнок?

Однако, в плане достатка, ничего не изменилось. Соль не появилась, подати не отменили. Я не выздоровел — наоборот, за эти два дня меня вырвало трижды, потому что я упрямо выжимался на пустой