Шестимерный - Артём Полевой

Сначала они со старостой торговались.

— Уговор был на восемь, — сказал Подмастерье.

— Уговор был до дождей, — ответил Гужа. — А ты приехал после.

— Я после дождей и должен был. Я в Гнилицах колодец чинил.

— Ну так мы тебе монету не за то, чтобы сидеть и ждать тебя, платим! Просрочил — получай меньше, вот и всё!

Кончилось тем, что сошлись на шести. Мужик пожал плечами, сплюнул и пошёл к промоине.

Я думал, будет красиво, но назвать это даже зрелищем было бы слишком.

Маг подошёл, постоял, прикинул. Потом упёрся ладонями в воздух и начал тянуть формулу — долго, секунд двадцать, и тянул её тяжело и нудно. Голос у него к концу сел. Ничего не сверкало, ничего не гремело — просто мужики с верёвками приподнимали мельницу, а маг делал ровный фундамент.

Мокрая глина на берегу шевельнулась, поползла и начала заваливаться в промоину вязким потоком, как тесто с ложки. Наконец, мужики отпустили канаты, и мельница тяпнулась в глину, прямо и жёстко, встав ровнёхонько, как раньше.

Деревня выдохнула в один голос. Кто-то захлопал. Староста немедленно принялся объяснять всем вокруг, что это он придумал послать за магом.

А я смотрел не на глину. Я смотрел на мужика.

Он отошёл к брёвнам, сел, наклонился и упёрся локтями в колени. Лицо у него было серое. Руки заметно тряслись, и он спрятал их между коленями, чтобы не видели. Кто-то поднёс ему ковш воды, он выпил залпом, половину пролив, и попросил ещё.

— Дня два у тебя отлежусь, — сказал он старосте. — Раньше не поеду, не серчай.

— Агась, — кивнул староста, — А что ж нам делать, если ещё где размоет?

— А если ещё где размоет, то без меня. — Он поднял голову и посмотрел на Гужу почти зло. — Ты думаешь, я тебе за шесть монет две глотки надорву?

Внезапно он понял, что говорит с тем, кто будет кормить его два следующих дня, и проворчал:

— Ну ладно, ладно, помогу конечно, если вдруг что случится. Харантийный срок, как говорится.

И тогда до меня дошло.

Это было оно. То, что я делаю каждое утро на лавке, лицом к стене, чтобы никто не видел, только ему после этого нужно два дня лежать!

Подмастерье выложился до дна и стал героем дня. Получил за это шесть монет и пойдёт отдыхать.

А я выкладываюсь до дна каждое утро. Уже второй год, и буду ещё много лет.

Домой я ехал на Весиных плечах и молчал, при этом думая об одном.

Возможно, очень даже возможно, что в свои тридцать, я буду гораздо круче, чем этот мужик.

* * *

Вечером я выжался ещё раз, хотя по-хорошему не стоило.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 210 / 500

Я лежал на лавке, смотрел, как строчка тает над балкой, и считал в уме. Двести девяносто до первой ступени. Примерно два дня на очко, если не болеть. Значит, ещё года полтора.

Полтора года — это нормально. В любом случае, когда я перейду первый рубеж, у меня должны появиться какие-никакие способности…

Тот год был второй неурожайный подряд.

Летом дважды заливало покосы, пшеницу испортила местная саранча, а картошка уродилась мелкая, одна ботва. Осенью с доски у колодца прочитали бумагу, из которой следовало, что подать поднимают на четверть, потому что королевству нужны деньги на охрану восточную границу. Мужики послушали, поматерились и разошлись. Спорить с доской было незачем.

К январю в доме кончилась соль.

Это звучит несерьёзно, пока не поживёшь без неё. Без соли не засолить рыбу и мясо, а несолёные оба этих продукта до весны не доживают. К тому же, честно признаться, то, что мы ели, соль просто спасала, и без неё нашу водянистую кашу стало есть ну совсем невмоготу.

Репа, каша и вода, вот и все продукты питания. Мать первое время красиво резала порции, смешивала репу то с морковкой, то с редькой, но потом перестала — всё, кроме репы, закончилось.

Ещё кончились нитки. Мелочь, но в тот год чинить приходилось всё, и я помню, как мать пол вечера распускала старую холстину, чтобы подшить отцу рукав.

А ещё у неё кончилось терпение, но это я понял позже.

Отец в декабре свозил в Брод шкуры. Он рассчитывал на девять монет, а привёз шесть, потому что зимой шкуры везут все и цену сбивают. Он положил их на стол, мать пересчитала, ничего не сказала и убрала.

Мне тогда было четыре.

Счётчик у меня стоял на трёхстах восьмидесяти, и я знал, что до первой ступени осталось около восьми месяцев, если не болеть. Я старался не болеть. Это, надо сказать, было единственное, что я вообще мог сделать полезного для этого дома.

* * *

Проснулся я от голосов.

В избе было темно и холодно — печь протопили с вечера, и к ночи тепло держалось только у самой стены. Я лежал на лавке, накрытый с головой, и сначала даже не понял, отчего проснулся. Говорили тихо, за печкой, где родители спали.

Потом я разобрал слово «младший», и перестал дышать.

Мне понадобилось секунды три, чтобы всё сообразить.

Так, не двигаться. Дышать ровно, как во сне, и слушать.

Говорили это мать с отцом.

— …всё равно не жилец, — говорила мать.

Голос у неё был обычный. Она говорила чётко и по делу — так же, как считала монеты и так же, как объясняла бабам, сколько дней поить ребёнка отваром.

— Он третий год такой. Бледный, худой, блюёт через день. Ветла руками разводит. Я ему уже всё дала, что знаю.

— Но он ходит, — сказал отец.

— Ага, ходит и падает. Ты сколько раз его поднимал!

Отец промолчал.

— Ну допустим, произойдёт чудо, и дотянет он до семи, — сказала мать, — а что дальше? На Мерке ему намеряют пустое, я тебе сейчас говорю, я таких видела. И останется он у нас — ни в школу, ни в гарнизон, ни к делу. Хилый и слабый, одним словом лишний рот. И так до старости, пока мы его не переживём.

— Дарья кузина тоже слабая была.

— Дарья кузина померла в семнадцать!

— Ну так не от болезни, её ж медведь загрыз!

Дальше была пауза. Я лежал и считал удары сердца — очень тяжело осознавать, что вот там, в метре от тебя, решается твоя судьба.

— А пока он маленький, за него ещё берут, — сказала мать, — В Броде кожевник