Северный ветер - Алекс Крэйтон

Дмитрий, тронутый этими простыми, но по-своему весомыми словами куда сильнее, чем самыми пышными речами придворных, склонился перед стариком в поклоне, какой счёл наиболее уместным, — не в японском, церемонном обычае, но так, как поклонился бы равному, чуть согнув корпус и положив правую руку на грудь, — и произнёс через переводчика, что почтёт за честь однажды прийти в их земли не как завоеватель, но как гость, ищущий пути к честной и взаимовыгодной дружбе. Старик, услышав этот ответ, долго молчал, глядя на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами, а затем коротко, отрывисто что-то сказал, и перевод прозвучал так: «Имя моё — Айн-э-куру, из рода тех, кто живёт у подножия горы, где зимуют медведи. Когда придёшь, ищи меня — я скажу вождям, что ты пришёл не как чужак». Он протянул Дмитрию небольшую костяную фигурку медведя, искусно вырезанную и с тёмным отверстием для шнурка — знак, который, как объяснил позже Мацумаэ, означал у айнов обещание защиты и гостеприимства.

Обратный путь в Эдо занял ещё три недели, и всё это время Дмитрий, стоя на палубе или лёжа в тесной каюте зафрахтованного судна, обдумывал услышанное и виденное, всё яснее понимая, что дело, доверенное ему Огосё, — не безрассудная авантюра, навязанная ему хитроумными иезуитами, но предприятие, способное, при должной подготовке к неведомой прежде земле, принести пользу не одному лишь сёгунату, но и самим айнам, и, быть может, — эта мысль приходила ему всё чаще, — открыть в конце концов путь и в те далёкие северные земли, откуда был родом он сам (формально конечно, если исходить из нынешних реалий). Он часто доставал из-за пазухи подаренную стариком фигурку и вертел её в пальцах, вглядываясь в грубо, но с какой-то трогательной тщательностью вырезанные уши и лапы зверя, и думал о том, что этот кусочек кости, возможно, станет для него более важным пропуском в неведомые земли, чем любые бумаги с печатями сёгуна.

Мысль о том, что он сможет увидеть воочию Россию начала XVII века — не ту, которую он знал из школьных учебников да несколько случайных книг по истории, которые читал много лет назад в том, другом мире, а настоящую, живую, с её царём, боярами, купцами и казаками, с её медленными реками и бесконечными лесами — одновременно страшила и будоражила его. О ней он знал не больше, чем про средневековую Японию, когда очнулся там. И теперь ему предстояло стать в прямом смысле первопроходцем в налаживание культурных и торговых связей между двумя странами, стать дипломатом и представителем правителя Японии…— от одного этого уже начинала кружиться голова, и он в который раз с горькой усмешкой про себя отмечал, что когда-то там… в другом мире, где жил и работал, обычный столяр Дмитрий Волков, какой мечтал о переменах в своей жизни… Перемены пришли, да такие, что он едва теперь поспевает за ними, не зная, радоваться им или наоборот. Временами ему казалось, что он провалился в бесконечную череду зеркал, где каждое отражение показывает ему нового человека — то японского самурая, то русского посла, то просто растерянного чужака, пытающегося удержать равновесие между двумя мирами.

По возвращении в Эдо его ждало новое известие, привезённое гонцом из владений Сакакибара: О-Тиё, оставшаяся дома с детьми на время его отлучки, писала — не своей рукой, ибо грамоте она владела ещё нетвёрдо, но рукой одного из домашних писцов, — что ждёт ребёнка, их общего, первого, что должен был появиться на свет уже к исходу лета. Известие это, застигшее Дмитрия в дороге, всего в двух днях пути от столицы, поразило его сильнее, чем любая из услышанных за последние месяцы придворных новостей: он долго сидел в придорожном постоялом дворе — в маленькой, пропахшей табаком и сыростью комнате, где единственным украшением служил потёртый свиток с каллиграфией, — перечитывая скупые, старательно выведенные строки письма, пока за окном не начало темнеть и ветер не принялся шуршать ставнями. Он вдруг остро, почти болезненно ощутил, как далеко забросила его судьба от того дома, где его ждали теперь не просто служанки и вассалы, но женщина, которая носила под сердцем его дитя, и двое приёмных детей, уже привыкших звать его отцом. Впервые с той ясностью, какой прежде не находил в себе, ощутил всю тяжесть предстоящего выбора — между делом, доверенным ему Огосё, и домом, что становился для него с каждым месяцем всё дороже и всё неотвратимее связанным с самой его новой судьбой.

— Ты не можешь отказаться от посольства теперь, когда сам добился для него должного снаряжения, — заметил Феррейра, когда Дмитрий, вернувшись наконец в Эдо, поделился с ним и радостной вестью, и одолевавшими его сомнениями. Они сидели в кабинете у иезуита, где пахло книгами, пылью и сушёными травами, и за окном уже начинался вечерний дождь, ровно и монотонно стучавший по деревянным карнизам. — Но и не должен вовсе забывать о доме ради дела, сколь бы важным оно ни было. Помни, друг мой: путь на север займёт по меньшей мере год, а то и больше, и это не считая времени на подготовку и само плавание туда, и обратно. Ребёнок твой родится и подрастёт достаточно, чтобы узнать отца, к твоему возвращению, — но лишь если ты вернёшься, а вернёшься ты тем вернее, чем тщательнее подготовишься сейчас, вместо того чтобы теряться в тревогах о том, чего изменить уже не в силах. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, застарелую грусть. — Я тоже покидал свой дом когда-то, Дмитрий. И не вернулся в него уже никогда. Так что не повторяй моих ошибок — думай о жизни, а не о смерти, когда строишь планы.

Слова эти, суровые в своей прямоте, но исполненные той же спокойной мудрости, что не раз уже помогала Дмитрию в минуты сомнений, заставили его вновь обратиться к делу с прежним усердием: в последующие месяцы он почти безвыездно пропадал на верфях Урага, где наблюдал, как под надзором двух голландских и двух английских матросов — людей с грубыми, обветренными лицами, которые ругались на каких-то смешанных наречиях и первыми забирались на мачты, когда нужно было проверить оснастку, — шло полным ходом переоборудование под северное плавание двух суден, какие обрастали двойной обшивкой для защиты от льдов, дополнительными балластными отсеками для устойчивости в штормовых водах и другими усовершенствованиями, какие могли бы помочь дойти до точки назначения и вернуться обратно. Пахло