Северный ветер - Алекс Крэйтон

корабля будут построены или переоборудованы в Урага под контролем голландских и английских мореплавателей какие бывали уже в северных широтах и лучше всех знают, что потребно судну для северных вод. А для этого я прошу моих советников из ордена Иисуса оказать посреднические услуги в этом деле. Разумеется все расходы на это предприятие мы берём на себя.

Провиант и снаряжение будут собраны в достаточном количестве, а на подготовку я отвожу тебе время до начала лета— этого будет довольно, чтобы не отправляться в путь в спешке, но не столь долго, чтобы дело это забылось или иные державы опередили нас в открытии северного пути.

Он сделал паузу, и взгляд его, острый и по-стариковски пронзительный, задержался на Дмитрии чуть дольше обычного.

— Но знай и ты, Дзимитори: я вижу в этом предложении не только заботу моих советников-южан о благе государства. Вижу и иное — расчёт тех, кому твоё присутствие при дворе не по нраву. Я не намерен потакать подобному расчёту, отправляя тебя на верную гибель, но не намерен и вовсе отказываться от дела, что может принести стране немалую пользу, лишь из опасения, что кто-то желает воспользоваться им в дурных целях. Готовь посольство так, как счёл нужным сам, — и знай, что коли вернёшься со славой, слава эта будет заслуженно твоей, а коли те, кто подтолкнул тебя к этому пути из зависти, попытаются впредь чинить тебе иные козни, — берегись их, но помни: пока я жив, твоё место при этом дворе не так легко поколебать, как им, быть может, мнится.

Слова эти, произнесённые с той обманчивой домашней простотой, что Дмитрий уже успел распознать, как знак самого пристального внимания старика, отозвались в нём смешанным чувством облегчения и новой, доселе неведомой тяжести: облегчения — оттого, что предприятие, ещё вчера казавшееся ловушкой, обращалось теперь в дело, исполненное по его собственному разумению, с должным снаряжением и должным сроком; тяжести — оттого, что впереди, за спокойными водами залива Эдо, лежало и вправду неведомое, полное опасностей море, а вместе с ним — расставание, быть может долгое, с домом, с О-Тиё, с детьми, чью привязанность он обрёл лишь недавно и лишь начинал ценить в полной мере.

Вести о готовящемся северном посольстве, хотя и не объявленные ещё во всеуслышание, разошлись при дворе с той же быстротой, с какой прежде разошлась весть о его пожаловании в хатамото, — и на этот раз реакция придворных оказалась заметно иной, нежели он ожидал. Те самые самураи, что прежде взирали на него с плохо скрытой неприязнью, теперь, узнав о предстоящем плавании в неведомые северные воды, смотрели на него уже не столько с завистью, сколько с тем особым, смешанным чувством, какое испытывает воин к сопернику, отправляющемуся на дело, исход которого никому не ведом: кто-то втайне надеялся, что море довершит то, чего не сумели довершить придворные пересуды, кто-то, напротив, — и таких, к некоторому удивлению Дмитрия, оказалось немало, — начал относиться к нему с осторожным, прежде невиданным уважением, какое воздают человеку, идущему навстречу опасности не по принуждению, а по собственной воле. Даже старый князь Хосокава, известный своим скепсисом ко всякого рода новшествам, однажды перехватив взгляд Дмитрия в коридорах замка, коротко кивнул ему с выражением, которое при желании можно было счесть одобрением, — и эта мелочь, переданная Сигэнорри с явным удовольствием, стоила для Дмитрия больше, чем иные хвалебные речи.

Первым делом, ещё до начала работ в Урага, Дмитрию было велено отправиться на север, к самой границе японских владений, — в крепость и торговую факторию Мацумаэ, единственное японское владение на южной оконечности северного острова, чей глава, даймё Мацумаэ Ёсихиро, испокон веков держал в своих руках торговлю с айнами и лучше кого бы то ни было в стране знал нравы, обычаи и опасности тех земель, куда Дмитрию предстояло однажды отправиться во главе целого посольства.

Путь в Мацумаэ занял без малого три недели — сперва по знакомому уже тракту вдоль побережья, затем морем, на купеческом судне, зафрахтованном по указу сёгуната, — и путь этот, чем дальше на север, тем отчётливее менял окружающий пейзаж: тёплые, ухоженные рисовые поля южных провинций сменялись всё более суровыми, каменистыми берегами, покрытыми корявым, приземистым сосняком, деревни встречались всё реже, а вместо них всё чаще попадались одинокие рыбацкие стойбища, где пахло вяленой рыбой и йодом. Воздух, даже в разгар весны, когда в Эдо уже вовсю цвели сакуры, здесь дышал холодом, каким не пахло уже нигде на землях дома Сакакибара: он был прозрачным, колючим, с солоноватым привкусом моря, и по ночам, стоя на палубе, Дмитрий отчётливо слышал, как в темноте перекликаются незнакомые птицы — резко, тревожно, словно предупреждая о чём-то. Море здесь тоже было иным: не ласковым, бирюзовым, каким он запомнил его у берегов Сацумы, а тёмным, свинцовым, с частой, короткой волной, которая сердито билась в борт судна, и даже в безветренные дни воздух над водой казался насыщенным какой-то настороженной тишиной. Дмитрий, стоя на палубе и глядя на проплывавшие мимо скалистые мысы, поросшие мхом и низким кустарником, впервые за минувшие два года почувствовал нечто отдалённо напоминавшее тот холод, что встретил его самого некогда на берегу, куда выбросило его штормом, — и почувствовал, как в глубине души шевельнулось не только опасение, но и знакомое, полузабытое волнение первооткрывателя. Запах мокрого камня и гниющих водорослей, доносившийся с приближавшихся берегов, казался ему странно родным, почти забытым напоминанием о другой жизни.

Крепость Мацумаэ, когда судно наконец вошло в её гавань, оказалась куда скромнее, чем ожидал Дмитрий по рассказам придворных, привыкших с презрительной снисходительностью отзываться о «северных дикарях»: невысокий, но крепкий деревянный замок, обнесённый прочным частоколом с заострёнными сверху брёвнами, а вокруг него — торговое поселение, где японские купцы и чиновники соседствовали с айнскими торговцами, приходившими сюда за железными изделиями, тканями, сакэ и рисом в обмен на меха, сушёную рыбу, орлиные перья и иные товары северных промыслов. Крыши домов здесь были придавлены тяжёлыми камнями, чтобы не снесло ветром, а вдоль единственной мощёной улицы, ведущей от причала к замку, сушились на шестах полосы вяленого лосося, издававшие резкий, пряный запах, который, смешиваясь с дымом очагов и йодистым дыханием моря, создавал совершенно особую, ни на что не похожую атмосферу. Сам Мацумаэ Ёсихиро, человек лет пятидесяти, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, куда более напоминавшим лицо бывалого моряка, нежели придворного даймё, принял Дмитрия