Северный ветер - Алекс Крэйтон
К вечеру список этот, исписанный неровным, всё ещё непривычным для японской кисти почерком вперемешку с латинскими цифрами, лежал перед ним, и Дмитрий, глядя на него, впервые за минувшие два дня почувствовал не страх перед неведомым, а нечто иное — азарт мастера, увидевшего перед собой задачу сколь опасную, столь и по-настоящему увлекательную.
Аудиенция состоялась спустя неделю, вновь в Сумпу, вновь в том же небольшом, обжитом покое, где Огосё предпочитал вести самые важные из своих бесед. На этот раз, однако, помимо самого Иэясу и неизменного Сигэнорри, в покое присутствовали и иные лица: сдержанный, немолодой чиновник по имени Хонда Масадзуми, один из ближайших советников Огосё, известный при дворе своей осторожностью и нелюбовью к поспешным решениям, а также — что немало удивило Дмитрия — сам отец Феррейра, приглашённый, по-видимому, в качестве переводчика для той части беседы, что могла коснуться дел, известных ему лучше прочих японцев.
— Итак, — произнёс Иэясу, когда положенные приветствия были окончены и все расселись согласно своему положению, — до меня дошли слова моих советников из ордена Иисуса о том, что путь на север может принести государству немалую пользу, и что ты, Дзимитори-доно, — единственный человек, способный этот путь проложить, ведь ты прибыл когда-то из тех земель и следовательно однажды уже совершил тот путь. Что скажешь ты сам? Готов ли ты возглавить подобное посольство?
Дмитрий, чувствовавший на себе не только внимательный, изучающий взгляд самого Огосё, но и настороженные взгляды Хонды и Сигэнорри, склонился в поклоне и заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, чтобы не запнуться там, где запинка могла быть истолкована как неуверенность или, того хуже, как страх.
— Великий господин, — начал он, — я готов принять эту службу, если она послужит благу вашего государства. Но я прошу дозволения сказать прямо то, что думаю, ибо считаю обман, даже обман из робости, недостойным той чести, что вы мне оказали.
Иэясу чуть заметно кивнул, давая знак продолжать.
— Путь на север, о котором говорили советники-иезуиты, — путь неведомый и опасный, и опасность эта не в одних лишь штормах и незнакомых берегах. Снарядить туда людей наспех, в спешке, малым числом и на судах, не приспособленных для холодных морей, означает не открыть новый путь, а похоронить его вместе с теми, кто попытается его пройти. Я строил укрепления и мосты не для того, чтобы они рухнули при первом же испытании, — и посольство, если оно будет отправлено, должно быть выстроено с той же тщательностью, с какой я выстраивал стены вашего замка в Мусаси.
Он поднял голову — движение, за которое иной японец на его месте мог бы поплатиться немилостью, но какое он позволил себе сознательно, помня совет Феррейры о том, что Огосё ценит в нём именно прямоту, — и продолжил, уже увереннее:
— Посему я прошу не отказа и не отсрочки, а должного снаряжения: два крепких корабля, а не один; на полтора-два года провианта; людей, знающих северные моря; и срок в несколько месяцев на подготовку, дабы отправиться не с пустыми руками и красивыми словами, а с делом, способным принести государству подлинную, а не мнимую пользу.
В покое повисло молчание — то особое, тяжёлое молчание, что предшествует решению, способному переменить многое. Хонда Масадзуми, до того хранивший бесстрастное выражение лица, обменялся быстрым взглядом с Сигэнорри; Феррейра, стоявший чуть позади, не проронил ни звука, но Дмитрий чувствовал, как напряжённо тот вслушивается в каждое слово, готовый вмешаться, если понадобится перевод или пояснение.
Иэясу молчал дольше обычного, задумчиво перебирая чётки, лежавшие подле него на низком столике, — привычка, перенятая, как знал уже Дмитрий, не столько из веры, сколько из давней склонности старого правителя тянуть время в минуты важных размышлений, не выдавая при этом своих мыслей собеседнику.
— Ты просишь немало, Дзимитори-доно, — произнёс он наконец, и в голосе его Дмитрий не услышал ни гнева, ни насмешки, но лишь ту самую холодную, оценивающую задумчивость, с какой этот человек, по рассказам Феррейры, некогда взвешивал и куда более важные решения, определившие судьбу целой страны. — Два корабля, на полтора-два года провианта, месяцы отсрочки вместо немедленного отплытия… Знаешь ли ты, что подобные требования иные при дворе истолкуют не как трезвый расчёт мастера, а как хитрость чужеземца, ищущего повод вовсе избежать опасного дела?
— Знаю, великий господин, — ответил Дмитрий, не отводя взгляда. — Но я предпочту, чтобы меня сочли излишне осторожным, нежели чтобы моя гибель в первую же неделю плавания стала пустой тратой доверия, что вы мне оказали, и пустой тратой людей, что отправятся со мной. Если вы сочтёте мои требования чрезмерными, я приму любое иное решение как волю моего господина. Но если позволите — я прошу возможности исполнить это дело так, чтобы оно не стало ни моей могилой, ни насмешкой над вашим доверием.
Хонда Масадзуми, до того молчавший, позволил себе едва заметное движение бровей — жест, какой у иного человека сошёл бы за полное равнодушие, но какой сам Дмитрий, уже успевший научиться распознавать подобные тонкости придворного лица, истолковал как сдержанное одобрение.
— Осмелюсь заметить, великий господин, — заговорил советник, склонившись в положенном поклоне, — что слова хатамото Дзимитори-доно, звучат разумно. Поспешное посольство, окончившееся гибелью людей и кораблей, принесёт государству больше вреда, чем пользы, — не только потерей самих людей, но и потерей лица перед теми державами, что уже утвердились у наших южных берегов. Голландцы и англичане, прознав о неудачном и наспех снаряжённом предприятии, лишь укрепятся во мнении, что Япония не готова к делам мореплавания за пределами привычных вод.
Иэясу перевёл взгляд с Дмитрия на Хонду, затем на Сигэнорри, всё это время хранившего почтительное молчание, но, судя по едва заметному выражению лица, полностью согласного со своим бывшим — а теперь и не вполне бывшим — вассалом.
— Хорошо, — произнёс наконец Огосё, и в этом коротком слове Дмитрий почувствовал не столько согласие, сколько окончательность решения, какое уже сложилось в голове этого человека задолго до того, как он произнёс его вслух. — Быть по сему. Два