Северный ветер - Алекс Крэйтон
Дмитрий, выслушав это предостережение, долго молчал, глядя на огонёк масляного светильника, колебавшийся от сквозняка, — и впервые за минувшие два года почувствовал со всей отчётливостью, что новое его положение при дворе, сколь бы почётным оно ни было, обратило его не только в предмет зависти для потомственных самурайских родов, но и в фигуру, вокруг которой отныне сплетаются интересы куда более далёкие и куда более опасные, нежели простые пересуды о знатности происхождения. Тень южных варваров, о которой прежде отец Феррейра лишь вскользь упоминал в разговорах о большой политике, теперь легла и на его собственную судьбу — и ложь эта, облечённая в самые благовидные, самые государственные с виду слова, требовала от него отныне не меньшей осторожности, чем требовала прежде осада вражеской крепости.
Он не спал в ту ночь почти вовсе, лёжа рядом с уснувшей О-Тиё и глядя в тёмный потолок, где неровный свет догоравшего светильника рисовал дрожащие, размытые тени от балок. Слова Феррейры — «чем красивее и разумнее звучит подобное предложение, тем внимательнее следует искать за ним истинную его цену» — вертелись в голове, точно жёрнов, перемалывающий одно и то же зерно снова и снова, не давая ему обратиться в муку смысла. Он пытался представить себе эти северные земли, о которых говорил иезуит на аудиенции, — Эдзо, о котором сам он до сих пор знал лишь по редким, обрывочным рассказам Кадзуо да по коротким, полным недомолвок упоминаниям в разговорах придворных чиновников: страна снегов и медведей, страна племени, именуемого айнами, торговавшего с японцами через немногие дозволенные фактории на самом южном краю острова, но никогда прежде не пускавшего чужаков дальше побережья. Ни один японский корабль, насколько знал Дмитрий, не заходил севернее пролива, отделявшего этот остров от Хонсю, дальше, чем то было нужно для торга мехом да сушёной рыбой; карты, какие он видел в кабинете Сигэнорри и позже в архивах эдоского замка, обрывались там неровной, робкой линией, за которой начиналась белая, ничем не заполненная пустота, помеченная лишь редкими, полулегендарными названиями да рисунками волн, означавшими на языке картографов «здесь опасно, здесь неведомо».
Отправиться туда во главе посольства — не значило ли это, по сути, отправиться в никуда, вооружённым лишь бумагой да титулом, которого не признает ни один туземный вождь, ни один шторм, ни одна скала у безымянного берега?
Наутро, ещё до того, как О-Тиё встала будить детей, он тихо поднялся, оделся и вышел во внутренний двор, где снег уже почти весь стаял, обнажив мокрую, потемневшую землю, и где в утреннем полумраке едва различался силуэт Феррейры, стоявшего у невысокой ограды с чётками в руках, — священник, как видно, тоже почти не спал этой ночью.
— Ты решил уже что-нибудь? — спросил Феррейра, не оборачиваясь, будто почувствовав его приближение спиной.
— Решил, что не могу решать один, — ответил Дмитрий, останавливаясь рядом. — Отказаться — значит оскорбить и Огосё, и сёгуна, если предложение дойдёт до трона в том виде, в каком вы мне его пересказали. Согласиться — значит, быть может, сыграть на руку тем, кто хочет моего отсутствия или моей гибели. Но есть ли третий путь?
Феррейра медленно повернулся к нему, и в сером утреннем свете лицо старого иезуита показалось Дмитрию особенно усталым, изрезанным морщинами глубже, чем он привык его видеть.
— Третий путь есть всегда, Дзимитори, — произнёс он наконец. — Вопрос лишь в том, хватит ли у тебя дерзости его предложить, и хватит ли у Огосё мудрости его принять. Не отказывайся от посольства — этим ты дашь иезуитам ровно то, чего они ждут: повод шептать при дворе, что чужеземец боится испытания, что верность его словам не соответствует делам. Но и не соглашайся на условия, какие они предложат тебе исподволь, через уста третьих лиц, — на снаряжение впопыхах, на горстку людей, на корабль, годный разве что для каботажного плавания вдоль знакомых берегов. Проси того посольства сам, своими словами, но проси его так, как счёл бы нужным просить человек, действительно желающий его успеха, а не своей гибели: проси кораблей, проверенных для северных морей, проси людей, знающих море и способных выжить в холодных широтах, проси карт, какие только есть в архивах сёгуната и в архивах нашей миссии, проси срока для подготовки, а не спешки, с какой тебя, вероятно, попытаются отправить, если дело всё же дойдёт до исполнения.
— А если Огосё увидит в этом лишь уловку, попытку оттянуть неизбежное?
— Иэясу, — Феррейра позволил себе едва заметную, невесёлую усмешку, — не тот человек, кого можно провести подобной уловкой, будь она даже вдесятеро искуснее твоей. Но он и не тот человек, кто станет бросать в неизвестное море ценного слугу лишь потому, что советники-иезуиты сплели вокруг этого дела красивые слова о выгоде государства. Открой ему то, что открыл мне: что путь на север — дело нужное и государству, и, быть может, тебе самому, но дело, требующее не жертвы, а расчёта. Если он услышит в твоих словах не страх, а трезвый ум мастера, привыкшего просчитывать нагрузку на балку прежде, чем положить на неё вес, — он услышит тебя. Он ценит в тебе именно это, Дзимитори, куда больше, чем твою родословную, которой у тебя, по их меркам, и вовсе нет.
Слова эти, произнесённые тем же ровным, взвешенным тоном, каким Феррейра обыкновенно излагал и вопросы веры, и вопросы большой политики, засели в Дмитрии крепче любого приказа. Весь оставшийся день он провёл, запершись в отведённой ему для работы части дома, где на грубо сколоченном столе разложил те немногие карты, какие сумел раздобыть через знакомых чиновников сёгуната, — карты неполные, местами откровенно фантастические, где очертания северного острова более напоминали плод воображения художника, никогда не покидавшего пределов Хонсю, нежели подлинную географию, — и принялся составлять список того, что счёл бы необходимым для подобного предприятия, будь оно доверено ему на его собственных условиях: не менее двух крепких, мореходных судов, способных выдержать северные штормы; экипаж, набранный не только из японских моряков, но, по возможности, из тех немногих голландцев или иных северян,