Северный ветер - Алекс Крэйтон

Дмитрий почувствовал, как у него отлегло от сердца — одновременно с этим в душе шевельнулось что-то похожее на укор совести, будто он избегал долга, но голос разума тотчас заглушил это чувство.

— Значит, я не пойду на войну, — произнёс он, скорее утверждая, нежели спрашивая.

— Ты не пойдёшь на войну, — подтвердил Феррейра. — Ты останешься в Эдо, будешь следить за подготовкой кораблей, будешь ждать возвращения Сигэнорри и его людей — и, надеюсь, будешь заботиться о том, чтобы твоя семья не тревожилась понапрасну. Кстати, о семье… О-Тиё, как я слышал, скоро должна родить?

— Лекари говорят к середине августа, — ответил Дмитрий, и при одном упоминании об этом его лицо осветилось той внутренней, с трудом сдерживаемой радостью, которую не могли омрачить никакие вести о войне. — они говорят, что всё идёт хорошо.

— Радуйся этому, Дзимитори, — сказал священник, положив руку ему на плечо. — В мире, где столько смертей, появление новой жизни — это то, за что стоит держаться. И помни: я всегда рядом, если понадобится мой совет или помощь.

Оставшиеся до предполагаемого срока родов дни пролетели незаметно в хлопотах и в напряжённом ожидании. Дом Дмитрия, хотя и скромный по меркам столичных вельмож, представлял собой теперь вполне обустроенное поместье, доставшееся ему как хатамото — часть того самого земельного надела в провинции Мусаси, что пожаловал ему Огосё. Расположенное неподалёку от западных окраин Эдо, в невысоком холмистом районе, где воздух был чище, чем в самом городе, поместье состояло из главного деревянного дома с черепичной крышей, двух хозяйственных построек, небольшого, но ухоженного сада и нескольких полей риса, что простирались к югу до самого ручья, чьи воды орошали крестьянские наделы в сезон дождей.

Дом сам по себе был просторнее того, в котором Дмитрий жил прежде при дворе Сигэнорри: четыре комнаты вместо двух, с раздвижными перегородками-сёдзи, покрытыми бумагой тончайшей выделки, на которой художник-каллиграф, приглашённый специально по такому случаю, изобразил сосны и журавлей — символы долголетия и стойкости. Полы были покрыты свежими татами, пахнувшими травой и соломой; в главном зале, где Дмитрий принимал гостей, стоял невысокий, покрытый тёмным лаком столик, а в углу — подставка для мечей с двумя его клинками, подаренные Сигэнорри два года назад, когда сделал его самураем и ещё одной парой, изготовленной по специальному заказу в Эдо, с гербом хатамото — три стрелы в круге, — украшавшим теперь и ножны, и рукояти.

К дому примыкала небольшая кухня с очагом, где две служанки, приставленные к хозяйству, готовили пищу для всей семьи и для тех, кто постоянно пребывал в поместье. Отдельно, на некотором отдалении, стояла мастерская Дмитрия, куда он удалялся, когда хотел поработать над своими проектами, — просторная комната с большим столом, заваленным чертежами, инструментами и образцами древесины. В углу мастерской стоял небольшой станок, на котором Дмитрий иногда вытачивал детали для своих проектов — и это занятие, монотонное и требующее сосредоточенности, было для него лучшим лекарством от тревог.

Но главным богатством его нового поместья были не постройки и не земли, а люди. Двадцать воинов, что принесли ему клятву верности, составляли его личную дружину — число, не столь большое, как у иных хатамото, но достаточное для того, чтобы чувствовать себя защищённым. Все они были отобраны лично Дмитрием по совету Кадзуо и Сигэнорри: ветераны, прошедшие не одну кампанию, надёжные и не склонные к пустым разговорам. Среди них было несколько человек, служивших прежде под началом самого Кадзуо, — в том числе невысокий, но коренастый самурай по имени Морита, чьё обветренное лицо и шрам через всю щёку говорили о долгой военной жизни, и совсем юный, почти мальчик, Такэда, сын одного из павших при осаде южной границы воинов, которого Кадзуо рекомендовал в личную дружину «для воспитания в верности».

Обряд принесения клятвы состоялся в начале лета, когда поместье было уже полностью готово к приёму новых обитателей. Дмитрий, облачившись в парадное кимоно цвета индиго с вышитыми гербами, восседал в главном зале, а перед ним, опустившись на одно колено и склонив головы в глубоком поклоне, стояли все двадцать его будущих вассалов. Руководил церемонией старый мастер Тюдзаэмон, который, несмотря на свой преклонный возраст, согласился взять на себя роль церемониймейстера в новом доме хатамото. Воины по очереди произносили слова клятвы — древние, освящённые веками формулы, в которых обещали верность, защиту и готовность отдать жизнь за своего господина. И когда последний из них произнёс положенные слова, Дмитрий, чувствуя, как колотится сердце, ответил каждому поимённо, принимая их службу и обещая им своё покровительство. После церемонии, уже в неформальной обстановке, за чашей сакэ, выяснилось, что большинство из них слышали о нём достаточно, чтобы уважать его не за титул, а за дела — и эта простая человеческая признательность значила для Дмитрия больше, чем любые похвалы от придворных.

Крестьяне, обрабатывавшие поля риса, были наняты через посредников из окрестных деревень — люди эти не были его вассалами в самурайском смысле, но знали, что земля, на которой они работают, принадлежит хатамото Дзимитори, и что их доля урожая будет честно поделена, как и положено по обычаям. Вместе с рисовыми полями в надел входил и небольшой участок под овощи, где работники выращивали редьку дайкон, баклажаны и зелень для дома. Дмитрий, поначалу старавшийся вникать во все дела лично, со временем доверил хозяйственные заботы О-Тиё и старшему из крестьян, седому деду по имени Гэнсукэ, который управлял работами на полях с той же основательностью, с какой любой старый воин управлял бы своим отрядом.

Сама О-Тиё, сделавшись полноправной хозяйкой дома, проявила себя женщиной не только заботливой, но и деловой: она вела учёт расходов и доходов, следила за служанками, договаривалась с торговцами о поставках риса и рыбы, и делала всё это с той спокойной уверенностью, какая появляется у человека, знающего, что его положение теперь достаточно прочно, чтобы не опасаться внезапных перемен. Дети её — Кэнскэ и Юки — росли в этом доме, как и положено детям самурая: Кэнскэ, которому исполнилось уже десять лет, брал уроки фехтования у одного из воинов дружины, Мориты, и делал, как говорили учителя, заметные успехи; Юки, девочка лет восьми, больше тянулась к матери, помогала по хозяйству и училась читать и писать под присмотром одного из писарей, которые иногда наведывались в поместье по делам. И хотя ни Кэнскэ, ни