Рассказы - Тим Каррэн

Всё началось с бутылки, стоявшей на прилавке возле давно мёртвой кассы. Когда полки ломились от выпивки, кто обратил бы внимание на одинокую бутылку на прилавке?

Черничный Том — вот кто.

В прежние времена, когда мы ночевали в какой-нибудь ночлежке при благотворительной миссии или перехватывали еду в бесплатной церковной столовой, там непременно находился какой-нибудь тип — старый пропойца, завязавший и решивший теперь прочесть нам проповедь. Рассказать, как он узрел свет, бросил пить и воздал хвалу Господу. Иногда Черничный Том смеялся ему в лицо и говорил:

— Я пропил больше, чем ты за всю жизнь выпил, Тощий.

Ветераны бутылки обычно смеялись, но ведь это была чистая правда. Может, клопов в его штанах водилось больше, чем в матрасах большинства ночлежек, а грязь покрывала его так густо, что никто не мог с уверенностью сказать, белый он или чёрный. Может, здравого смысла ему недоставало. Но если что-нибудь продавалось в бутылке и успело перебродить — это было как раз по его части.

— Ну-ка, что это у нас тут? — сказал он, ухватив открытую бутылку за горлышко и подняв её к солнечным лучам, пробивавшимся через дверной проём. — Что же это такое? Редкостное пойло в зелёной бутылке!

— Да выбрось ты её, — сказала Глэдис. — На кой тебе чужие объедки, когда у нас своего добра навалом? Мало ли какая зараза теперь кругом ходит. Верно, Бык?

— Оно так, — ответил Бык, не отрывая глаз от бутылок «Уидоу Джейн», которые держал в руках.

С тех пор как Василев отделал его на ринге, Бык никак не мог оторваться от выпивки. Она вошла ему в кровь. И спроси его какой-нибудь бродяга, когда он начал пить, Бык ответил бы:

— Чёрт, шеф, а какой нынче год?

Последним, что он помнил сколько-нибудь ясно, был тот бой в «Гардене». А потом вдруг обнаружил, что уже несколько месяцев как оказался на самом дне с бутылкой сладкого пойла в лапах. Вот, собственно, и вся история.

Черничный Том пропустил совет Глэдис мимо ушей. Понюхал содержимое зелёной бутылки, и глаза у него полезли на лоб.

— Ух ты! Вот это букет, так букет!

Он снова поднял бутылку к свету. Та была наполовину полна, этикетка была сорвана. Там мог оказаться хоть лак для гробов — Том всё равно бы попробовал.

— Вы только поглядите, друзья мои: внутри червяк. Должно быть, какой-то редкий мескаль.

Я забрал у него бутылку и пригляделся к плававшему внутри существу. Червяков в текиле я уже видел, и этот на них совсем не походил. Те были короткими, сморщенными дохляками. Этот же был дюйма три длиной, был пухлым посередине и сужался к обоим концам. Правда, сквозь зелёное стекло толком его было не разглядеть.

Черничный Том решил, что наткнулся на настоящую редкость, и выхватил бутылку обратно. Прежде чем мы успели его остановить, он сделал глоток.

— Вроде фруктовое. Сладкое, — сказал он. — Хорошая штука! Высший сорт!

И, задрав бутылку, осушил её до дна.

— Телу на пользу! И зашло как надо! Улёт! Завтра к этому времени буду срать голубым пропановым пламенем, но до чего же вкусно!

Он снова опрокинул бутылку и всосал толстого червя между губ.

— От одного вида блевать тянет, — сказала Глэдис.

И тут я заметил, что толстый червяк у него во рту шевелится. Черничный Том поперхнулся и попытался его выплюнуть… но проклятая тварь юркнула ему в левую ноздрю.

Мы все это увидели.

Всё произошло в одно мгновение. Что бы это ни было, обычным червяком из мескаля оно точно не являлось. Это было нечто особенное. Нечто ужасное, плававшее в бутылке и, возможно, только и ждавшее такого дурака, как Черничный Том.

Он задыхался, давился, выплёвывал комья розовой пены. Он кинулся на прилавок, ударился о него и рухнул на пол. Тело его бешено извивалось. Мочевой пузырь не выдержал, и я почувствовал запах.

— О Господи! Иисусе милосердный! Вытащите, вытащите, вытащите это из меня! Оно внутри! Оно у меня в грёбаной голове! Оно прогрызает мне грёбаную голову!

Мы попытались схватить его и удержать. Что собирались делать дальше, понятия не имею. Но удержать не смогли. Плоть у него была горячая и жирно-скользкая, глаза закатывались. Из ушей и ноздрей текла кровь. Даже Бык не мог с ним совладать. Том бился и кувыркался. От него повеяло приторным, тошнотворным запахом, словно от сладкого ванильного бисквита, а затем его сменил странный запах рыбы.

Наконец он застыл как камень.

Я посмотрел на Глэдис. Она — на Быка. А потом мы втроём уставились на беднягу Черничного Тома. Я знал, о чём они думают, потому что у меня в голове крутилась та же мысль: он заразился. Его заразил какой-то мутировавший червь. И мы гадали, нет ли поблизости других и не подхватим ли это мы тоже.

— Надо отвезти его обратно, — сказала Глэдис, разом пресекши любые мысли о том, чтобы бросить старого друга.

Мы выложили всё из тележки Черничного Тома, и Бык осторожно, словно ребёнка, поднял его и уложил внутрь. На лице Тома начали вздуваться ярко-красные узелки — размером и цветом примерно со спелую клюкву.

Примерно тогда, как мне помнится, пол издал стон — всем стонам стон, и рухнул под нами, сбросив нас футов на пятнадцать вниз. Как мы не переломали себе руки и ноги — одному Богу известно.

— Все целы? Все в порядке? — спросила Глэдис. — Не дёргайтесь, сейчас свет устрою.

Внизу стояла кромешная тьма. Глэдис всегда носила привязанный к поясу пластиковый мусорный пакет «Хефти». Она называла его мешком с нужностями. Чего там только не бывало: пластыри, запасные носки, средство от насекомых. Она чиркнула спичкой, зажгла свечу, и мы смогли оценить, в какую передрягу угодили.

Мы оказались в чём-то вроде подвала или тесного подполья. Над головой громоздились обломки: балки и лаги, зажатые между секциями перекрытия. Со всех сторон нас окружал завал. Пространство было футов десять на пятнадцать, самое большее. Ноги вытянуть можно, но не более того.

При свете свечи лица у нас были мрачнее некуда. Спасатели за нами не придут. Но больнее всего было смотреть на всю ту прекрасную выпивку, разбившуюся об пол.

Итак, всё у нас ныло, мы кашляли и ждали, пока осядет пыль. Что теперь? Предприимчивости нам было не занимать, и мы с Цинциннатским Быком принялись тщательно изучать положение.

А положение было дрянь.

Через стены нам не выбраться. За разбитым гипсокартоном тянулось месиво из бетона и