Рассказы - Тим Каррэн

рот которой открывался и закрывался, выплескивая черную слизь. Ее тело было покрыто молодыми особями. Они цеплялись за нее, как откормленные клещи… раздутые серые ужасы с идеально круглыми телами, похожими на мягкие мячи, трепещущие и пульсирующие от непристойной жизни. Они издавали пронзительные пищащие звуки, от которых у Мейера заныло в позвоночнике. Бросив ее и помчавшись в его сторону, они стали издавать гортанные квакающие звуки, как огромные жабы.

Они быстро сходились, их веретенообразные ноги вечно маршировали — тук-тук-тук-тук-тук — как металлические штыри, стучащие по полу. Тук-тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК…

И в те последние мгновения, когда его воля испарилась и судьба обхватила его холодными, костлявыми руками, он понял, что Вдова — это Марлин, что каким-то образом, в радиоактивном котле города, она соединилась с пауком, образовав единую гибридную сущность. И именно ее он слышал в ночи, когда она рыдала за дверью, ее разбитое сердце, женщина на грани отчаяния, протягивающая руки к отцу своих детей.

И именно она оставила подарки у его двери.

— Моя дорогая, — рыдал он. — О, моя бедная, милая, заблудшая дорогая…

Дети рассыпались веером, рассредоточиваясь по всей сети, и не без удовольствия опутали его шелковыми нитями, натянутыми, как рыболовная леска. Из них они сплели сети и жгуты паутины в сложные геометрические узоры, сплетая их, как старухи за ткацкими станками.

Трудолюбивые. Фанатичные.

Истерический смех клокотал в его горле, в голове крутился вихрь ужаса, Мейер слушал их плач, все они были очень голодны. Они сгрудились над его телом, сотни их, их жадные маленькие рты пронзали его плоть и сосали сладкую, теплую кровь, которая вытекала наружу. Издавая довольные воркующие звуки, Мейер кормил своих детей, слушая, как они прихлебывают из него, ощущая особую, тайную радость отцовства.

Перевод: Грициан Андреев

Если во всём этом и было что-то смешное — хотя что, чёрт возьми, может быть смешного в смерти миллионов людей? — так это то, что Господь с его свихнувшимся представлением о справедливости, свёл, так сказать, дебет с кредитом: всех работящих, трудолюбивых сгрёб лопатой в одну большую братскую могилу, а никчёмных пропойц вроде меня оставил топтать землю… Я знал одно: выпивки кругом осталось навалом, и я собирался надраться вволю.

Когда бомбы разнесли город в пух и прах, мы с Черничным Томом отсыпались после попойки в подвале заброшенной пивоварни на углу Двенадцатой улицы и Элм. Грохот мы услышали, ещё как — город аж до самых корней тряхнуло, — а потом началась вся эта кутерьма. Крики, сирены. Мир спустил штаны, а мы наложили в них от страха, так что засели в подвале с четырьмя бутылками крепкого и парой банок тушёнки «Спэм». Когда три дня спустя мы наконец выбрались на воздух, знакомого мира уже не было. Куда ни глянь — развалины. Дым. Здания ещё тлели. Повсюду обугленные трупы.

Ну, сами понимаете.

Вот такой мир достался нам в наследство. Но рассказать я хочу о том, что случилось месяца через четыре, а может, через пять. Со временем и сменой дней я не особо дружу. Если бы вы лет двадцать сидели на бутылке — или всё-таки тридцать? — у вас тоже было бы не лучше. Так вот, в тот самый день — нравится мне это выражение, помню его из суда, когда легавые загребли меня за бродяжничество и мелкое воровство, — короче, в тот день мы с Черничным Томом сидели на сухую. Ни капли во рту не было уже почти сутки, прикиньте, и тут является старая Глэдис, а за ней Цинциннатский Бык.

— Мальчики, — сказала она. — Ох, мальчики, да вы меня залюбите до смерти, когда узнаете, что мне известно! Верно, Бык?

Он кивнул.

— Оно так и будет.

В лучшие годы Бык выступал на ринге, и с головой у него было не очень — слишком долго его голову использовали как боксёрскую грушу. Но сердце у него было доброе. Уж этого никто бы не отрицал. Конечно, временами на него находило, но на людях он никогда не срывался — просто пробивал кулаками стены, вот и всё. Господи, ну и кулачищи были у этого парня. Клянусь, каждый размером с окорок.

Стоило Черничному Тому увидеть Глэдис, как он сразу понял: сегодня нам перепадёт выпивка. Глотки у нас забило пылью, и требовалось чем-нибудь их промыть.

— Ну что, налетай, честной народ! — закричал он и, как всегда, запел. — Подходи, друзья-соседи, угощаю, всё за мой счёт! Есть фасоль с сосисками и солонина с картошкой! Да-сэр, макароны с чили и венские сосиски — свеженькие, прямо из банки! «Спагетти-Ос», свиные рульки и острый ветчинный паштет! Не забудьте «Бифарони» и пудинг консервированный! А на десерт — сы-ы-ырные равио-о-оли, и почувствуешь себя мужчи-и-иной!

Глэдис и Цинциннатский Бык подошли, улыбаясь, и прихватили несколько банок из наших запасов. Мы поделились с радостью. Люди могли говорить о нас что угодно — а в прежние времена, скажу я вам, ещё как говорили! — но мы всегда были щедрыми. Настоящее братство, которое всем этим семейным обывателям, надутым важным шишкам и наёмным рабам из респектабельных контор не вместить в свои лилейно-белые, штампованные и туго накрахмаленные мозжечки.

Пока Бык пожирал банку чили, не переставая стонать из-за язвы, Глэдис от консервов отказалась и принялась грызть залежалые «Доритос».

— Ну, я весь — внимание, — сказал Черничный Том, потирая мозолистые ладони так быстро, что я ждал, когда из них посыплются искры. — Теперь, выкладывай всё и ни одной подробности не упускай.

Глэдис расплылась в улыбке.

— Винный магазин на углу Двадцать восьмой улицы и Пайпер. Целёхонький. Никто не тронул. Только руку протяни. Там столько горючего, что мы полгода сможем в нём мариноваться. Верно, Бык?

— Оно точно так и будет, — сказал Бык.

Старая добрая Глэдис. На Сладкую Люси у неё был настоящий нюх: если где-нибудь завалялась бутылка, можете не сомневаться — эта девчонка её отыщет. Та ещё была штучка. Умела себя подать. В прежние времена, когда какой-нибудь добросердечный самаритянин заводил с ней разговор о пьянстве, она либо смеялась ему в лицо, либо, если чуяла, что слезливой историей можно выклянчить пару баксов, начинала плести такую трагедию, что вместе со слезами выжимала из слушателя и пятицентовики. Настоящий скорбный номер, будто прямиком с ирландских поминок: что-нибудь о том, будто мать у неё была проституткой, отец-наркоман умер с иглой в руке, а сама она с тринадцати лет ничего, кроме улицы, не знала, Господи помоги.

Пока мы слушали, Глэдис изложила