Рассказы - Тим Каррэн

Прекрати это! Прекрати это! Боже милостивый, сделай так, чтобы это прекратилось!

Он затих, как и всегда… как будто… как будто им дали необходимую пищу. Теперь он слышал другие звуки, доносящиеся из вентиляционных отверстий — чавкающие звуки, как будто котята лакают из мисок теплое молоко, как будто голодные рты сосут соски. Наконец, раздался совершенно ужасный, от которого мурашки побежали по коже, мурлыкающий звук, от которого у него скрутило живот.

Через некоторое время он тоже прекратился.

Внизу воцарилась тишина, прекрасная тишина.

Мейер вздохнул. Как же он любил эту сладкую тишину: ничто не движется, ничто не дышит, ничто не ест.

Хотя в квартире было темно, он прекрасно видел. Выживая ночь за ночью, он научился это делать, как житель пещеры. У этой стены лежали его скудные, иссякающие припасы. Рядом — забаррикадированная дверь. Через всю комнату — заколоченные окна, сквозь которые пробивалось несколько молочных пальцев лунного света.

Время от времени он зажигал свечу или пользовался фонариком, но очень редко, потому что запасы свечей и батареек подходили к концу. Как правило, только когда он был в отчаянии. Или напуган. В таких состояниях он пребывал постоянно.

* * *

Он не выходил из здания уже почти три месяца. С тех пор как пропала Марлин. Изредка, только в светлое время суток, он снимал баррикаду на двери и выглядывал в коридор. Он часто находил там вещи: консервы, воду в бутылках, одеяла, свечи. Все, что нужно для выживания. Но кто их оставил? Почему они беспокоились о нем? И если это были друзья, то почему они не пришли сами? Конечно, это была великая загадка. Он прокручивал ее в голове и никак не мог найти адекватный ответ.

Марлин, — подсказывал ему внутренний голос, такой неистовый от одиночества. — Она в здании. Она заботится о тебе. Она демонстрирует свою любовь к тебе.

Но это было нелепо, и он знал это. Если бы она была жива, она бы постучала в дверь. Она не стала бы оставлять вещи, а потом убегать. Какой в этом смысл?

Он мысленно видел, как она стоит у двери в тот роковой день, когда навсегда ушла из его жизни.

— Я так больше не могу, Дэвид, — сказала она. — Я не могу больше находиться в этом проклятом месте.

— У нас нет выбора. Мы не можем выйти на улицу. Пока не можем. Может быть, через несколько месяцев, но не сейчас.

— Мне все равно. Я должна увидеть солнце.

Он пытался предупредить ее о затяжном радиационном фоне, о бандах сумасшедших, которые волчьими стаями бродят по улицам, но все было бесполезно. Она всегда была такой свободной душой, дитя природы, спортивной, независимой и очень авантюрной. Он не мог остановить или сдержать ее так же, как не может остановить ветер.

— Но подумай о ребенке. Пожалуйста, Марлин.

— И в чем он родится, Дэвид? Какая жизнь может быть у нашего ребенка?

— Ты не можешь рисковать, подвергая его воздействию радиации.

— Он уже облучен. Мы все облучены.

На тот момент она была на третьем месяце беременности, и это только начинало проявляться. Она была уверена, что ребенок родится мертвым. Или, если он выживет, его гены будут искажены радиоактивностью. Через некоторое время он уговорил ее не уезжать. Но в ту ночь, когда он спал, она ускользнула.

Он не мог представить ее здесь, живущей в собственной грязи, как и он. Везде царила антисанитария. Это было не место и не жизнь для ребенка, которого она носила. Больше всего он боялся, что она ушла и покончила с собой.

Он, конечно, искал ее, но так и не нашел ни следа.

Вдова добралась до нее.

Он был уверен в этом. Она была одной из первых, но, конечно, не последней.

* * *

Задолго до того, как Вдова начала чистку мужчин, она жестоко расправилась со всеми женщинами. Она появилась из ночи — бесформенная, бессонная, безымянная, незаметный живой ужас, который ненавидел женщин, всех женщин. Она нападала на них безжалостно, ломая кости, раздавливая их, как ореховую скорлупу, полностью обездвиживая. Она лишала их глаз, чтобы они не смели смотреть на нее, вылизывала их из глазниц, вырывала языки с кровавыми корнями, чтобы они не могли кричать. Потом и только потом она убивала их… медленно, садистски, отрывая груди и разрывая то, что было между ног. То самое, что оскорбляло ее больше всего, что делало их женщинами: органы размножения и кормления. Она терпеть не могла других женщин.

Они бросали ей вызов.

Они могли размножаться.

И только она имела право на отпрысков.

Среди мужчин (задолго до того, как ее стали называть Вдовой) велись споры о том, что она собой представляет, как она может наносить такие бесшумные и хирургические удары, и кто она — мужчина или женщина.

Но Мейер знал.

Он знал, потому что слушал.

По ночам он слышал ее через вентиляцию… пение. Пение с ужасным, диссонирующим жужжанием, как у саранчи. И он не сомневался, что голос у нее женский.

* * *

Слушай.

Просто послушай.

Лестница. Лестница скрипела. Квартира Мейера находилась как раз напротив лестницы, ведущей на второй этаж. Он хорошо знал, как она звучит, как скрипят ее древние ступени. Сейчас он слышал их так, словно на них давил какой-то огромный груз. Она приближалась. Боже правый, Вдова приближалась.

Он услышал, как огромное, покрытое щетиной тело движется по коридору, шурша по стенам. Оно остановилось за его дверью, и он даже не осмелился вздохнуть. Он задрожал, мышцы напряглись, рассудок грозил вырваться из зыбких пут.

Контролируй свой страх.

Ты должен контролировать его.

Она может его почувствовать.

Он привлечет ее.

Теперь она стучала в дверь, но без особой силы. Это было безумием, но она стучала так, словно хотела проверить, получит ли она ответ. Идея была нелепой. Конечно, она могла бы пробить ее насквозь, если бы действительно захотела. Теперь раздалось легкое постукивание множества пальцев, а затем звук, похожий на облизывание… как будто она пробовала дверь на вкус. Это продолжалось некоторое время, пока он трясся от страха, потом прекратилось.

Но она все еще была там.

Он слышал ее дыхание, которое постепенно переходило в жидкое бульканье, словно рот был наполнен слюной и переполнен ею. Он почувствовал пронизывающий тошнотворно-сладкий запах, похожий на запах перезрелых фруктов, гниющих до состояния кашицы.

Она хочет войти, — подумал он, — но не пробивает себе дорогу… Как будто хочет, чтобы ее пригласили. Что это значит? Что