Рассказы - Тим Каррэн

Эбби закричала, вскочила, собираясь бежать… но кровь словно отхлынула от конечностей. Ноги онемели, колени заклинило. Она рухнула.

— Вуди! — закричала она. — Останови её! Пожалуйста, останови!

Но он был бессилен и дрожал. Аделия снова выдернула из него все кости, превратив в обмякшую лужу плоти, в визжащего мальчишку со слезами на глазах.

Аделия должна была наказать его, и он это знал. Она приближалась с убийством в сердце. Пока Вуди рыдал, как и полагается плохому мальчику, она возложила на него костлявые руки, дымившиеся на ветру, словно раскалённые клейма. При их прикосновении его плоть зашипела, как жир на сковороде.

Он закричал от невыносимой боли.

Боль ослепила его, лишила сил, превратила в ревущего ребёнка — именно этого Аделия и добивалась. Только пронзительный голос Эбби сумел выдернуть его из этого состояния.

— Останови её! Останови! — кричала она. — Забери у неё жизнь, Вуди! Останови её! Позволь ей умереть!

И на мгновение Аделия действительно остановилась. Застыла, словно дешёвый манекен в нарочитой позе. Но затем механизмы внутри неё пришли в движение: ремни зашипели, зубчатые колёса завертелись. Нервные окончания налились электричеством. Мышцы дёрнулись. Конечности откликнулись. Лоскутная туша ожила.

Она двинулась к Эбби, скребя воздух когтистыми пальцами. Лицо стянулось в перекошенную предсмертную гримасу. Челюсть на шарнирах открывалась и закрывалась, грохоча, как крышка на кипящей кастрюле.

Её починят и воссоздадут, — завизжала Аделия у Вуди в голове. — Я повешу её на стену, и уже она будет смотреть, какие ужасные вещи я стану делать с тобой!

Её голос гремел в мозгу, словно жертвенный барабан, и Вуди наконец не выдержал. Одно дело — причинять боль ему: его вина требовала наказания. Но он не мог позволить Аделии мучить Эбби так же, как она мучила остальных. Её нужно было остановить. Обожжённый, измученный болью, он поднялся на ноги и преградил ей дорогу.

Как ты смеешь! Как ты смеешь мешать моему веселью! — зашипела Аделия у него в голове, словно вода, превращающаяся в пар.

В ответ он беззвучно произнёс одно слово:

— Нет.

Аделия снова остановилась.

Но на этот раз всё внутри неё заклинило. Механизмы больше не запустились. Шестерни со скрежетом замерли. Ремни загорелись. Зубчатые колёса посыпали искрами. Из ржавеющих внутренностей повалили клубы синего дыма. С последним мучительным визгом, когда голос её растворился в небытии, Аделия вспыхнула. Мумифицированная плоть расплавилась. Волосы загорелись. Соединения сплавились. Проволока, державшая её воедино, лопнула, и она рухнула на землю — дымящаяся груда человеческих останков и грубых кукольных деталей.

Вуди опустился на колени, задыхаясь. Голова раскалывалась, из ноздрей текла кровь. Он был оглушён, опустошён и впервые остался один в собственном сознании.

Эбби смотрела широко раскрытыми немигающими глазами и медленно качала головой. Она знала, чувствовала: что-то было чудовищно не так. С Аделией было покончено, но энергия, исходившая от Вуди, ещё не иссякла.

Из бури донеслись странные звуки: грохот детских погремушек, треск маракасов, торопливый щёлк кастаньет и треск гремучих змей.

Гремучник пришёл.

Эбби услышала шёпот и шипение, скользящий шорох и сухой, как кость, скрип. Буря перестала стонать, словно затаила дыхание. И из клубов пыли, сгустившихся туманом, явился гремучник. Вуди обезумел от страха — скулил, трясся, выплёвывал слова, лишённые всякого смысла.

Гремучник был материальным воплощением тайных ужасов, инкарнацией сплошного зла, обитавшего в сыром подвале его подсознания, высшим проявлением страшной, смертоносной мощи его извращённого телекинетического разума.

Рой кукол.

Скопище жутких сломанных кукол и расчленённых витринных манекенов, сваренных в единое существо, — ходячий кошмар из марширующих распухших пластиковых ног и вздувшихся термоформованных животов, забрызганных завитками засохшей крови. У одних не было ступней. У других — рук. Большинство были безголовыми. Те же, у кого головы сохранились, были лысыми, растрескавшимися и безглазыми.

Рой двинулся мимо Эбби, шепча и шипя высокими, надломленными детскими голосами.

Кукловод. Кукловод. Тот, кто создаёт и разрушает. С нами. Соединён с нами. Становится нами.

Вуди кричал, а они обрушились на него и погребли под своими извивающимися телами. Это было живое и одновременно мёртвое воплощение всех жизней, которые он погубил ради злобной пиявки по имени Аделия, питавшейся его страхом остаться одному и уязвимостью его израненной психики. Вся эта сила перелилась в то, что он знал и понимал лучше всего: в кукол.

На глазах у Эбби, чей ужас всё нарастал, они в буквальном смысле разорвали его на части: оторвали руки и ноги, сорвали голову с шеи, вскрыли тело и вытащили наружу все внутренности.

А когда он умер, вместе с ним умерли и они.

Почти сразу буря прекратилась. Ветер выдохся. Пыль осела. И впервые за долгие, страшные месяцы выглянуло солнце, и Эбби ощутила его тепло на коже.

Мир всё ещё оставался тяжело израненным войной, но его больше не населяли призраки. Он обрёл свободу начать всё заново.

Как и Эбби.

Перевод: Sansa

О, как они кричат и вопят, — подумал Мейер, приседая в темноте и прислушиваясь к бумажному шелесту собственного сердца. Он дрожал. Он потел. Он купался в резком запахе собственных желез. Это было совершенно ненормально, как и все остальное, но он заметил, что иногда его мысли имеют запах. Когда он испытывал сильную эмоциональную реакцию, будь то страх, удивление или восторг, запах, исходивший из его пор, отражал его.

Снова раздался крик, и он зажмурил глаза, зажав уши руками. Он гадал, кто это был на этот раз. Боб Мохолик? Кенни Дюшейн? Джимми Канг? Может быть, Денни Фрешал и кто-то из его подручных? Это мог быть любой из них. Их число уменьшалось с каждым днем, так как Вдова забирала их одного за другим, ее прожорливый аппетит никогда не был удовлетворен.

Но не я, — подумал Мейер. — Нет, сэр, не я. Я слишком умен, и эта сучка это знает.

Все было кончено?

На сегодня с убийствами покончено?

— Тихо, — прошептал он себе. — Не искушай ее: она может подслушать твои мысли.

Абсурдная мысль… но иногда, когда он прятался в пыльных тенях своей квартиры, он был почти уверен, что чувствует, как она думает о нем, как ее собственные злые мысли царапают его череп, словно ногти.

Скрип, скрип, скрип…

Осторожно, с бесконечной медлительностью, он убрал горячие, потные руки от ушей. Он прислушался к вентиляционному отверстию. Крики стихли. На смену ему пришло нечто еще более ужасное: детский плач, пронзительные, визгливые голоса, как у голодающих младенцев. Он становился все громче и громче, превращаясь