Медведев. Книга 8. Договор - Гоблин MeXXanik

— И Древним это понравилось, — сказал я.

— Разумеется.

Губов произнес это без осуждения. Скорее с горьким пониманием.

— Если тебя кормят верой, страхом и желаниями, очень трудно однажды сказать: «Достаточно», — продолжил он. — Особенно если рядом появляются новые, более сильные просители. Старший народ понял слишком поздно, что поклонение легко превращается в зависимость.

— И началась вражда?

— Сначала были отказы, — ответил Побед. — Затем начались обиды, которые долго копились, старательно припоминались и уже они стали поводом для войны. Так чаще всего и бывает. И часть древних были заточены в темницы, а часть изгнаны в большой мир, где уже к тому времени поселились люди. Их эмоциями тоже можно было питаться. Для Древних они оказались проще в подчинении. Короткие жизни, быстрые желания, яркие страхи. Много надежды, боли и глупости.

— Спасибо за лестную характеристику, — пробормотал я и Губов чуть улыбнулся.

— Я не хотел вас обидеть. Но человек действительно горит ярче именно потому, что его срок жизни короток. У него меньше времени ждать, поэтому он чаще просит невозможного.

Я посмотрел на реку, которая снова мелькнула между деревьями.

— Тогда почему Древние не заполонили всё?

— Потому что не все могли. Некоторые впали в спячку, другие уничтожали друг друга куда успешнее, чем это сделал бы любой внешний враг.

За окном дорога пошла к низине, где туман ещё держался над травой. Машина въехала в него, и на несколько мгновений мир стал мутным, размытым, будто мы снова оказались внутри чужого морока.

— Лукоморье было их домом, — повторил я. — И Северск стоит на его остатках?

— На краю, — поправил Губов. — На приграничье между миром живых и миром мертвых.

И хоть я прекрасно знал это, слова Губова заставили меня зябко поежиться и взглянуть в окно, словно ожидая увидеть за стеклом прячущиеся в тумане силуэты призраков.

Но по счастью, ничего подобного там не обнаружил. За окном был только мокрый лес, низкая трава, серый туман и тонкие ветви кустов, которые то появлялись, то исчезали в молочной пелене. Но после слов Губова всё это выглядело уже иначе.

— Не стоит понимать мои слова слишком буквально, князь, — продолжил Губов. — Граница вовсе не означает, что за каждым деревом стоит покойник. Более того, за переход за грань тоже отвечает свой Древний. И вы уже с ней знакомы.

Я кивнул, вспомнив, как гостил у Ягини. Машина выехала из тумана, и мир снова стал чётче. Но теперь мне казалось, что под обычной картиной лежит другая, куда менее уютная.

— Никакой игорной зоны здесь не будет, — вдруг четко произнес я.

Губов некоторое время молчал.

— Хорошее решение, — одобрил он после паузы. — Но это будет непросто, Николай Арсентьевич.

Я кивнул:

— Понимаю. И все равно не хочу превращать Северск в кормушку.

Лес за окном уже редел. Земли Платонова оставались позади, хотя ощущение напряженного разговора ещё держалось в салоне. Но чем ближе мы подъезжали к нашему поместью, тем легче становилось дышать.

— Осталось только понять, как найти нужного нам Древнего, — продолжил я.

— Самый простой способ разговорить Платонова, — хмуро бросил Морозов.

— Не выйдет, Владимир Васильевич, — покачал головой Побед. — Платонов — исполнитель желаний. Он может расположить к себе любого человека.Тем более, посредник связан договором, которые редко строятся на честном слове.

— Клятва?

— В лучшем случае, — ответил Губов.

Я удивленно поднял бровь:

— В лучшем?

— В мире старшего народа есть вещи похуже клятв. Договоры, нарушение который забирает у нарушителя память или имя. Есть те, что оставляют человека живым, но вычёркивают его для всего старшего народа. Для Платонова это хуже смерти.

Морозов тихо присвистнул.

— Неплохая клетка, — произнес он.

— И, скорее всего, добровольная, — добавил Губов.

Я пытался представить, каково это — жить в мире, где слово, данное у старой липы за чашкой отвара, способно привязать человека сильнее цепей. Хотя, если подумать, в обычном мире всё было не так уж иначе. Просто у людей цепи чаще делались из долгов, фамильной чести, страха потерять место и чужого мнения.

— Значит, Платонова не разговорить, — сказал я, и Губов покачал головой.

— Придется искать своими способами, — хмуро заключил Морозов.

— Наниматель может сам выйти на вас, — внезапно произнес Губов.

Я обернулся и взглянул на Победа.

— Зачем?

— Вы отказали посреднику, — спокойно ответил гость. — Это может его заинтересовать. Древние бывают любопытны. Особенно, когда человек оказывается стоек и отказывает исполнителю желаний. Вернее, сперва он поговорит с Платоновым. Расспросит его о вас, и если вы его заинтересуете — он вполне может придти к вам сам. Чтобы познакомиться.

Слова были сказаны тихо, без нажима. Но в салоне почему-то стало прохладнее. Морозов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, однако промолчал. Машина вышла на более ровный участок дороги. Колёса перестали мягко проваливаться во влажную землю, и автомобиль покатил спокойнее. Лес за окнами уже не стоял такой плотной стеной. Между стволами появились просветы, а серое утро стало чуть светлее.

— И что нам ждать, если он прибудет лично? — не отрывая взгляда от дороги уточнил Морозов.

— Чего угодно, — спокойно ответил Побед. — Деньги, привилегии, решение любых вопросов. Древние редко начинают с угроз. Они предпочитают договариваться и искушать.

— Значит, если он появится, мне просто нужно сказать «нет»? — спросил я. — И он отстанет?

— Если сможете. В этом и заключается главная сложность, Николай Арсентьевич. Люди редко соглашаются на зло. Обычно они поддаются искушению благом. Особенно когда это благо подается очень убедительно.

— От Древних ждёшь чего-то более… зловещего, — пробормотал я.

Уголки губ Победа чуть дрогнули.

— Вот в этом и заключается главная ошибка людей. Они привыкли делить мир на добро и зло. На чудовищ и героев. А Древние появились задолго до подобных понятий.

Морозов нахмурился.

— Хотите сказать, среди них нет злых?

— Есть, — спокойно ответил Губов. — И очень много. Но зло для них не цель. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Огонь сжигает лес не из жестокости. Река размывает берег не из мести.