Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Видите, Настасья Петровна, — сказал я. — А вы мне не верили.

— Я вам верила. — Настя закрыла книгу и посмотрела на меня поверх неё. — Я только не верила, что вы станете спать. И ведь не станете.

— Стану, Настасья Петровна, нынче же.

— А папенька всем рассказывает, что одолел гвардейца три на ноль, — сказала Настя. — Хотя вы мне в тот же вечер говорили, что три на два.

— Папенька ваш и Очаков, по его словам, взял почти в одиночку.

Свадьбу Глаши она назначила на январь, сразу после Крещения. В пост и на Святки у нас не венчают. Нефёд согласен был ждать хоть до Пасхи. Вольную Глаше писал Андрей, брат мой, и бумага у него в канцелярии выходила ровной, как по линейке.

От Дарьи Гавриловны пришла записка, и Настя прочла её мне, давясь смехом. Барон после залы проспал десять часов кряду, проснулся голодный, как волк, и потребовал гречневой каши. В четверг он ездил к Ленуару снова и привёз туда трёх отставных полковников. Ездить к Ленуару Дарья Гавриловна ему теперь позволяла, только со мной или с моим листом в кармане.

Ночью, когда дом уснул, я опять сел за сундуки покойного Веженского. Две недели я разбирал их по ночам и наконец перевязал бумаги по подрядам. Покойный принимал для казны кожу и сапожный товар и записывал по каждой партии, сколько пар поступило, по какой цене и сколько из них он забраковал.

Против одного подрядчика пометка «брак» стояла у него из года в год, на половине партий. Фамилия эта мне ничего не говорила, и это меня не успокоило. Честного кожевника, что шьёт нынче сапоги моим рекрутам, после смерти Веженского оттёрли от подрядов, и теперь я хотел знать, кто это сделал и кому эти подряды достались. Разузнать это я решил через Андрея, в понедельник же.

Гришка постучал, когда свеча догорела до половины, и я так и замер с листом в руке.

— Барин, там посыльный, — доложил он шёпотом. — Генерал вас к себе зовёт. Нынче же. И сани за вами прислал.

Первым мне на ум пришёл Константин Павлович Романов, брат государя. На Масленой он обещал сам вести моих рекрутов, а ждать цесаревич не любил.

Посыльный ждал в передней, рослый, в заснеженной шинели, и при моём появлении снял шапку.

— От великого князя? — спросил я.

— Нет. — Посыльный покачал головой. — Генерал не русский.

Меня ждёт генерал, и при этом он не русский. Интересно…

Неужто кто-то из французов оказался в Санкт-Петербурге?

— Кто же тогда меня ждёт? — спросил я.

— Граф Ливен, ваше благородие. — Посыльный помял в руках шапку. — Из остзейских он, по-нашему, стало быть, немец. Сынок у него второй день закатывается, полутора годков, а господин Виллие велел везти вас, хоть бы и с постели.

Генерала этого я однажды видел сам, в Тильзите, у стены рядом с Виллие, хоть разглядывать генералов мне в тот день было некогда.

Христофор Андреевич Ливен ходил в генерал-адъютантах у государя, а про мать его я помнил по обрывкам памяти прежнего Михайлы. Старая графиня вырастила при дворе всех великих княжон, и побаивались её там, по слухам, не меньше иного фельдмаршала. Посыльный, выходит, мерил генерала по крови, и по крови был прав, хотя служил Ливен России всю свою жизнь.

Про жену генерала я помнил из своего века больше, чем положено лекарю с Кирочной. Урождённая Бенкендорф, сестра того самого Бенкендорфа, которого в моё время проходили в школе рядом с Пушкиным, и добрым словом его там не поминали.

Наверх я поднялся бегом, и на лестнице меня перехватила Настя со свечой. Голоса в передней разбудили и её.

— Ливены, — сказала она, глядя на мой халат. — Я слышала. Кто у них болен?

— Сын, Настасья Петровна. Полутора лет.

— Тогда не в халате, Михайло Алексеевич. — Настя сунула мне свечу и ушла за сюртуком. — К Ливенам так не ездят.

Ворот мне она застегнула сама, и пальцы её на пуговицах были холодными. Спрашивать, вернусь ли я к утру, Настя не стала, только поправила на мне шарф и отступила к перилам.

— Трубка при вас? — спросила она.

— В кармане, — ответил я и похлопал по сюртуку, где лежала трубка Шамшева, две половины на винте.

Сани ждали у ворот, посыльный подсел на облучок к кучеру, и мы понеслись по спящей Литейной так, что полозья визжали на поворотах, а снег сёк мне щёки.

— Лейб-медик у них был? — крикнул я посыльному в спину.

— Были, ваше благородие, к вечеру. Посидели да уехали.

— А кашель у мальчика есть?

— Кашлять не кашляет. — Посыльный обернулся ко мне. — Вскрикнет, посинеет, и дух из него вон. Потом опять задышит. Нянька сказывала, за день раз шесть так было.

Словом «закатывается» у нас зовут и злой детский крик, когда ребёнок заходится и на миг перестаёт дышать. Матерей такое пугает до полусмерти, а проходит само, и это я держал в уме первым. Круп я отложил сразу, лающий его кашель посыльный бы не упустил. Проглоченная вещь душит разом и держит, пока её не достанут. Здесь же припадки шли один за другим, с передышками.

Только мальчику было полтора года, на дворе стоял конец ноября, и солнце в Петербурге с самого Покрова показывалось мне считаные разы. Барских детей в такую пору, я знал, держат в жарко натопленных детских за двойными рамами. Подозрение у меня появилось ещё в санях, но лечить я привык ребёнка, которого вижу сам.

А ошибиться в доме Ливенов мне было никак нельзя. К обеду об этом знал бы весь дворец, а с дворцом и государь, который на Покров спрашивал меня про двадцать рекрутов Виллие.

Значит, смотреть буду вдвое внимательней.

* * *

Дом спал, и светились в нём одни окна второго этажа. Лакей с подсвечником провёл меня по лестнице, и уже на площадке мне в нос ударил запах бобровой струи, мускусный, с дёгтем, каким пахнет в аптеке ящик с успокоительными каплями.

В детской было натоплено так, что у меня сразу взмокла спина. На столе за задёрнутыми шторами горело с полдюжины свечей, у дверей шептались две горничные.

Нянька в тёмном платке, немолодая и круглая, сидела у кроватки и держала на коленях мальчика в длинной рубашке, а на икрах белели горчичники. На табурете у её