Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Значит, я права, — вдруг сказала по-французски молодая графиня, и все обернулись к ней. — Припадок у него всякий раз начинается с крика. Я говорила об этом лейб-медику, а он мне ответил, что дети всегда кричат.

— Вы правы, графиня, — кивнул я. — Крик ему сейчас страшнее сквозняка.

Старуха помолчала, глядя на внука.

— Государь только что разорвал с англичанами, — сухо заметила она. — А болезнь их, выходит, у нас осталась.

Генерал подошёл ко мне вплотную.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Извести, граф. Нынче же, пока не начался новый припадок.

Хлорная известь, которой кормилось наше общество за Рогаткой, была тут ни при чём. Мне нужна была простая, меловая, та, что лежит в любой аптеке от изжоги.

— Аптекаря придётся будить, а это час, — сказал граф.

— Будить никого не придётся.

Ещё пока мы спорили, я заметил на чёрном лифе Шарлотты Карловны белую пыль и эмалевую коробочку у неё в пальцах. Всякий раз, когда разговор задевал её за живое, она прижимала ладонь под грудью. Так держатся за грудь от изжоги, а изжогу в этом веке гасят мелом.

— У графини с собой мел, — сказал я. — От изжоги.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как сопит у няньки мальчик. Старуха долго смотрела на меня, и пальцы её на коробочке побелели. Потом она протянула её мне через кроватку.

— Берите, — сказала Шарлотта Карловна.

На одну ночь мела в коробочке хватало, а дальше я уже знал, что делать.

Мел я растёр в тёплой воде с сахаром, и Саша, всхлипывая, выпил с ложки мутную сладкую взвесь до последней капли. Коровье молоко дня на три я запретил.

— И молока ребёнку нельзя? — ахнула бабушка.

— Дня три нельзя, графиня. Каша на воде с желтком, а молоко потом понемногу, разбавленное.

Ночь я просидел в кресле у кроватки. Генерал ушёл к себе во втором часу, мать его до рассвета не ложилась и читала у печки немецкий молитвенник, а Дарья Христофоровна сидела напротив меня, завернувшись в пуховый платок.

— Он будет ходить? — шёпотом спросила она по-французски.

— К лету будет.

— А зубы?

— Догонит, сударыня.

Она кивнула и больше ни о чём меня не спрашивала. Слёз её я так и не увидел. Страх свой молодая мать, судя по побелевшим костяшкам, держала в кулаке крепче, чем свекровь недавно сжимала свою коробочку. Первую свою дочку, как шепнула мне потом Федосья, графиня схоронила годовалой.

Около трёх Саша захныкал во сне, и я услышал знакомый тонкий вдох. Подниматься я не стал. Федосья уже стояла над ним с кувшином, плеснула ему в лицо, шлёпнула по пятке, и через миг он задышал и заревел, сердито и громко. Своё дело нянька теперь знала, и мне оставалось только смотреть, как она его делает, а заодно прикидывать в уме, насколько этот припадок вышел короче первого.

К утру припадки, как я и надеялся, прекратились. Саша проснулся голодным, съел полтарелки каши с желтком и потребовал ещё, а Федосья перекрестилась на окно, за которым серел поздний ноябрьский рассвет.

Щёку я ему всё же простукал снова. Уголок рта вздрагивал и теперь, только слабее, и генералу я сказал всё, как есть.

— Мел с жиром на всю зиму, граф. А весной солнце.

— Какой ещё жир? — Генерал поднял брови.

— Рыбий. Тот самый, что пьют мои рекруты. Только начнём его через три дня, во вторник, и первую ложку я дам сам. Заодно посмотрю и меньшого вашего, что ещё у кормилицы.

— Мой сын будет пить то же, что солдаты?

— Ложкой поменьше, граф.

— Подавать его буду я, — объявила графиня-мать, и спорить с ней никто не стал.

— Отчего же не нынче? — спросил генерал.

— Оттого что жир заставит кости тянуть известь ещё жаднее. Начни мы раньше времени, и тогда горло сведёт снова. Сперва кровь, потом кости.

— А солнце? — спросила Дарья Христофоровна.

— С апреля, на балконе или у открытого окна, по полчаса в ясный день. Через стекло оно не лечит.

Из-за двери на меня смотрел старший, Павел, мальчик лет трёх в ночной рубашке до пят. Стоял он на кривых ножках, широко их расставив.

— И старшему ложку, граф, — сказал я. — Поглядите, как он стоит.

К восьми часам денщик генерала привёз из аптеки фунт мела, и коробочку я вернул хозяйке. Старая графиня убрала её в ридикюль, не сказав ни слова, только кивнула мне, и кивок этот значил, что лекарское звание мне в этом доме простили.

Генерал позвал меня в кабинет. На столе лежал запечатанный конверт, и подвинул его ко мне Христофор Андреевич так, как двигают по карте полк.

— Понадобится что по военной части, господин Салтыков, — пишите прямо мне, — сказал он. — Минуя канцелярии.

— Запомню, граф, — ответил я и убрал конверт во внутренний карман.

Предложение это стоило в моих глазах дороже конверта. От генерал-адъютанта государя дорога шла к каждому полку, и к сапогам моих рекрутов тоже.

На лестнице меня догнала мать генерала. Провожать лекаря до дверей ей было не по чину, и я остановился.

— Графиня, у многих детей в Воспитательном доме, я почти не сомневаюсь, та же болезнь, что у вашего внука, — сказал я. — Тамошнему лекарю я летом писал про спорынью в хлебе для кормилиц, он меня знает. Позвольте мне посмотреть его детей.

— Это не в моей власти. — Она помолчала. — Но нынче именины у великой княжны Екатерины Павловны, и её величество спросит меня о внуке ещё до обеда. Я ей отвечу.

В санях я распечатал конверт и пересчитал ассигнации, а потом пересчитал ещё раз. Долга вдове Гофман, у которой я покупал дом, у меня больше не было.

Радовался я, впрочем, недолго. Ехал я по городу, где таких Саш были тысячи, и ни мела в коробочке у бабушки, ни отца с конвертом у них не было.

И этот вопрос надо решать. И у меня уже есть мысль, откуда стоит начать.

* * *

Домой я поспел к поздней обедне. Настя в церковь не пошла и ждала меня в столовой над остывшим чаем. Спала она этой ночью не больше моего.

— Ну что? — спросила Настя.

— Жив и будет жить. — Я сел напротив неё. — А мел ему на ночь отдала бабушка, из своей коробочки, от изжоги. И рыбий жир внуку тоже станет подавать сама.

— Сама графиня Ливен? — Настя даже поставила чашку. — Говорят, у неё фрейлины носового платка не допросятся.

— Отдала, — кивнул я и выложил на стол конверт. — А