Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Над ними стояла мать генерала, прямая, в чёрном платье и кружевном чепце. У окна, сцепив пальцы на коленях, сидела совсем молоденькая женщина с бледным лицом, и угадать в ней мать мальчика мне было нетрудно. Сам генерал, высокий и худой, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, хотя шёл уже первый час ночи, шагнул ко мне от печки.

— Салтыков? — Он коротко кивнул. — Я помню вас по Тильзиту. Лейб-медик уехал от нас ни с чем, тогда я послал к Виллие, и он назвал вас.

— К вашим услугам, граф. — Я поклонился. — Когда был последний припадок?

— С полчаса назад, — ответила за него старая графиня. Русские слова она выговаривала с немецкой отчётливостью, по одному. — Лейб-медик был у нас в девятом часу. Вот его записка, извольте.

Записку я развернул у свечи. Писана она была по-латыни, и первая строка в ней гласила «Asthma Millari». Так в здешних книгах звали детское удушье, которое лет сорок назад описал шотландский лекарь Миллар. Подметил он всё верно, только откуда оно берётся, не знал ни он сам, ни те, кто по нему лечил.

Дальше план лечения в этом веке был прост. Особый секрет бобров, которым эти животные метят территорию. Тут его зовут бобровой струёй. Затем горчичники к икрам, тёплая ванна, а при новых припадках пиявки к вискам, и пиявки мне не понравились сильнее всего.

— Позвольте мне начать с тишины, граф, — сказал я. — Горничных прошу выйти, свечей оставить две, а форточку приоткрыть. И горчичники снять, а пиявок не ставить ни нынче, ни после. Крови у него и так немного.

— Вы его застудите, — отрезала старуха и прижала ладонь под грудью.

— Его душит всякий крик, сударыня. А кричит он от горчицы и от жары, да и людей над ним стоит многовато. Мне сперва нужно, чтобы он перестал кричать.

— Делайте, — сказал генерал.

Графиня поджала губы, однако отступила к печке, и горничные выскользнули за дверь. Руки я сперва согрел о тёплые изразцы, чтобы не будить мальчика холодом, и только потом снял горчичники сам. Кожа под ними на икрах покраснела.

Голова у мальчика была крупная, с буграми на лбу, и затылок потный, хотя спал он в одной рубашке. Пальцами я нашёл на темени родничок, мягкий, с полвершка. В его годы родничку уже пора было закрыться.

На рёбрах под рубашкой прощупывались бусины, ряд за рядом, чётки, которых никто не нанизывал. Запястья оказались толстыми, как в браслетах, а ножки, когда я их выпрямил, остались выгнутыми дугой.

— Как тебя зовут? — спросил я няньку.

— Федосьей, батюшка.

— Ходит он у вас, Федосья?

— Сидит, батюшка, только сидит. Сашеньку нашего ножки не держат.

— А зубов сколько?

— Шесть зубков. — Нянька шмыгнула носом. — Да и те поздно полезли.

— Грудь берёт?

— Отняли от кормилицы на Покров, теперь он на коровьем молочке.

— А гулять его носят?

— Куда ж, батюшка, на мороз-то. Да и летом старая барыня от солнца берегла, от солнца, говорит, у детей жар.

Трубку Шамшева я собрал на винт и послушал мальчику грудь. Там было чисто, ни хрипа, ни свиста, и круп с воспалением я отбросил.

Сомнений у меня не осталось. Английская болезнь, рахит, как звали её и здесь, и в моём веке. Когда солнца мало, известь из еды усваивается плохо, и кровь забирает её у костей, оттого кости и мягчают.

Когда же брать становится нечего, извести не хватает самой крови, и от этой нехватки сводит жилы, у маленьких же детей первым делом горло. Чаще всего оно размыкается само, через несколько мгновений, только полагаться на «чаще всего» я не собирался.

Коровье молоко, на которое Сашу перевели на Покров, подливало масла в огонь. В нём много такого, что выгоняет известь прочь, и потому мне стало ясно, отчего дело дошло до припадков.

Проснулся мальчик от голосов. Графиня как раз выговаривала сыну по-немецки, и среди её слов я разобрал, что лекарь, на её вкус, слишком молод.

Саша всхлипнул, набрал воздуху, чтобы закричать, и вместо крика из горла вырвался тонкий петушиный вдох на одной ноте. Потом в детской стало тихо. Губы его посинели, ротик застыл раскрытым, а вдоха я не слышал.

— Родимчик! — взвыла Федосья. — Батюшки-светы, родимчик!

Молодая графиня вскочила, генерал шагнул к кроватке, а я уже выхватил мальчика у няньки. Голову ему я запрокинул и плеснул в лицо водой из кувшина, остывшего на окне у открытой форточки. Шлёпнул по пятке раз, другой, и время потянулось так медленно, что я услышал, как трещит свеча.

Наконец Саша со свистом втянул воздух, закашлялся и заревел во весь голос, и губы его порозовели. Кисти его, однако, всё ещё были сведены. Пальцы сложились лодочкой, большой прижался к ладони, ступни вытянулись носками вниз, и генерал смотрел на эти кисти так же неотрывно, как я.

В моём веке такую кисть называли рукой акушера. Здесь акушеров на всю столицу было по пальцам перечесть, и про себя я окрестил её рукой повитухи.

Спорынью, что летом корчила детей на Песках, я отбросил сразу. Та сводила руки всем, кто ел один хлеб, а здесь корчило одного Сашу, и только горло да кисти.

— Зайдётся опять, Федосья, делай как я, — велел я няньке. — Водой в лицо и по пятке.

Когда мальчик затих у неё на руках, я согнул средний палец и легонько постучал ему по щеке, у самой скулы. Уголок рта у него дёрнулся. Я постучал ещё раз, и уголок дёрнулся снова.

Генералу нужно было увидеть разницу на себе, и я повернулся к нему.

— Постучите себя так же, граф, — попросил я. — Вот здесь, у скулы.

Генерал постучал себя по щеке, нахмурившись, и щека его осталась неподвижной. Лет через семьдесят этот знак назовут по имени одного венского врача, а пока он был только моим.

— Что это значит? — спросил он.

— Падучей у него нет, граф. — Я выпрямился. — Он всё время в памяти, и сводит ему только горло да кисти. Кости у сына вашего мягкие, английская болезнь, и извести у него в крови мало. От этой нехватки сводит жилы, а у маленьких первым делом горло. Оттого он и синеет, стоит ему закричать.

— Английская болезнь бывает у детей в подвалах, — возразила Шарлотта Карловна. — В этом доме её быть не может.

— Бывает и у графских детей, сударыня, если их держат в потёмках, — ответил я. — Солнца ваш внук