Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— Будет вам схватка, — сказал я. — Только условия ставлю я, как лекарь. Барон стоит на месте и выпадов не делает. Вы, подпоручик, нападайте сколько угодно. Между уколами барон отвечает мне вслух. Бьётесь до трёх уколов и ни одним больше, кто бы ни просил.
— Стоять на месте? — Звягин засмеялся и натянул маску. — Да я его за минуту истыкаю.
Пока он возился с завязками, я разглядел его как следует. Плечи у подпоручика были широкие, а дышал он ртом, часто, хотя ещё и не начинал. Такой, по моему опыту, выдыхается раньше, чем успевает понять, что проигрывает.
— Стоять на месте и есть старая школа, подпоручик, — сказал Ленуар. — Сейчас вы её увидите.
Звягин налетел на барона, как молодой петух, и в первую же минуту достал его в плечо. Барон даже не шелохнулся. Стоял он вполоборота, узко, так же, как когда-то ставил меня за конюшней, и ходила одна его кисть.
— Как зовут мою жену? — спросил я.
— Настасьей Петровной её зовут, и не морочь мне голову! — огрызнулся барон, не сводя глаз с противника.
Я аж рассмеялся. Почему-то другой вопрос в моей голове в этот момент не возник, но поддерживать беседу с бароном было необходимо. Таковы условия.
Второй выпад Звягина он отвёл на полвершка и ответил ему уколом в грудь, так коротко, что я едва заметил движение. Третий выпад кончился тем же. Звягин побагровел, бросился в четвёртый раз и сравнял счёт, задев барона под рёбра.
— А до Клыковки ближе просёлком или трактом? — спросил я.
— Просёлком, что бы там твой батюшка ни говорил! — выдохнул барон.
Про этот просёлок они с моим отцом спорили третий год, и ответ меня почти успокоил. Звягин к этому времени, я видел, дышал, как загнанный, и пот капал из-под маски на нагрудник. Тесть мой стоял, как стоял, только щёки разгорелись.
Слова он теперь отдавал с передышкой, и я уже набрал воздуху, чтобы остановить бой. Только барон опередил меня. На пятом выпаде Звягина старый вояка даже отбивать не стал. Он чуть повернул кисть, и пуговка его рапиры упёрлась Звягину прямо в середину нагрудника.
— Три! — объявил Ленуар.
— Ещё один, — прохрипел барон.
— Третий укол был последний, мы так уговорились, — ответил я, не повышая голоса.
Барон посмотрел на меня, потом на свою рапиру, и опустил её. Звягин стянул маску. Лицо у него было мокрое и красное, и смеяться он больше не пытался.
— Виноват, барон, — выговорил он и поклонился сперва ему, а потом Ленуару. — И вы, мсье, простите. Про инвалидов я сказал зря.
Пока барон сидел у печки и отдувался, я отвёл Ленуара в сторону. Дышал барон часто, только говорил целыми фразами и даже ругал итальянца на Невском, и за него я был покоен. Думал я теперь о другом.
— Молодёжь у вас ушла к итальянцу, мсье, — сказал я. — А стариков, которым лекари велели лежать на диване, в Петербурге хоть отбавляй. Учите их.
— Стариков? — Ленуар поднял седые брови. — Они развалятся у меня на полу.
— Не развалятся, если по правилам. Разминка, три минуты стоять на месте, и кто замолчал, тот садится. На каждого я напишу лист, сколько ему можно.
Ленуар долго смотрел на меня, потом на барона.
— Пьер говорил мне, что зять у него сумасшедший, — сказал он наконец. — Только не говорил, что сумасшедший дельный.
— Полдюжины полковников я тебе к четвергу приведу, Огюст! — крикнул от печки барон, который всё слышал. — У всех подагра, и жёны у всех злые!
Прощаясь, Ленуар опять заковылял к двери на носке, и я не утерпел.
— Возьмите трость, мсье, — сказал я. — В правую руку, против больного бедра. Ходить станет вдвое легче.
— Трость? Учителю фехтования? — Ленуар оскорблённо выпрямился, потом подумал и усмехнулся. — Ученики решат, что я совсем состарился. Хотя теперь, с вашими стариками, может, и пускай решают.
Выходило, что шпага лечит не хуже наперстянки, если отмерять её с умом. Барона я теперь буду лечить шпагой, и, судя по всему, не его одного!
* * *
Повара своего Хотяинцева прислала ко мне в среду, как и грозилась на моих именинах. Анна Гавриловна, та самая фрейлина, у которой пятеро лекарей находили чахотку, а я услышал больное сердце, сидела теперь у меня на пресном столе и требовала записку на всякого, кого брала в дом.
К повару было приложено письмецо, писанное крупным решительным почерком.
«С первого дня поста у меня полдома мается животами. Повар новый. Освидетельствуйте его, сударь, не от него ли эта напасть. А. Х.»
Филиппов пост, что перед Рождеством, начинается у нас пятнадцатого ноября, и маялись, как я сосчитал, уже шестой день.
Агафон, мужик лет сорока, переминался у порога и всё прятал за спину обожжённые руки. Жара у него не было, язык чистый, кашля тоже. Ногти он перед дорогой выскоблил добела. Руки его я рассмотрел внимательней всего. В старых ожогах, как у всякого, кто полжизни простоял у плиты, они ничем не болели и не гноились.
— Чем ты людей кормишь, Агафон? — спросил я.
— Пост, барин. Щи кислые, кашу да горох. Барыне особо, пресное, как вы велели.
— А щи в чём варишь?
— В котле. Котёл большой, медный, его к посту с чердака снесли. Людей у барыни сорок душ, в горшках на всех не наваришь.
— Когда его лудили?
Повар поднял на меня глаза.
— Не знаю, барин. Я у барыни третью неделю.
Картина сложилась у меня сразу. Сорок душ, кислые щи каждый день и медный котёл, который невесть сколько пролежал на чердаке. Полуда на таком котле стирается за пару постов. Кислая капуста ест голую медь и тянет её в варево, а зелёный налёт с меди, ярь-медянку, в этом веке знал всякий аптекарь, и ядом она считалась недаром.
Повара, стало быть, винили зря. Смотреть надо было котёл.
Хотяинцева приняла нас в гостиной и, выслушав меня, долго молчала.
— На кухню? — переспросила она наконец. — Сударь, я сама туда не хожу.
— Тогда пойдёмте вместе, Анна Гавриловна. Поглядите, чем кормят ваших людей.
Я ждал, что она откажется. Фрейлина подумала, поправила на плечах шаль и пошла к чёрной лестнице. Вниз я свёл её под руку, с передышкой на площадке, а за нами поспешила ключница, дородная баба в чепце.
Котёл занимал полплиты, огромный, вёдер на шесть, и щи в нём допревали с утра. Я велел вычерпать его и поднести свечу. Изнутри полуда сошла пятнами, и сквозь серое олово проступала красная медь, а по краю, там, где щи