Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

В моём веке сердечных больных взвешивали каждое утро, и сестра записывала вес в лист рядом с давлением. Прибавил человек за ночь два фунта — значит, вода снова копится и капли пора менять, покуда она не дошла до горла.

— Его бы взвешивать по утрам, Карл Фёдорович, — сказал я вслух.

— Санкторий в Падуе тридцать лет обедал, сидя на весах, голубчик. — Мейер снял очки со лба. — Книгу о том написал знаменитую, а стул его так никто и не повторил.

Стул Санктория, сколько я помнил, висел под потолком на коромысле, а подвешивать водянку каждое утро я не собирался. Да и прочие весы, какие я знал, для этого не годились. На больших коромысловых, выпрошенных в провиантском магазине, я вешал своих рекрутов, и гирь на чашку там шло столько, сколько весит человек, по три, а то и по четыре пуда чугуна. Лежачего к таким весам не понесёшь.

Мне нужны были весы, на которые больной встанет сам, прямо у койки, и гиря к ним такая, какую сиделка поднимет одной рукой.

— Где ж такие взять, голубчик? — спросил Мейер, когда я сказал ему это.

— Сделать, Карл Фёдорович.

Мейер покачал головой и пробормотал по-немецки. Но всё же улыбнулся.

Ривьера я отвёз к его съёмному жилью. Остановился он в Демуте.

А чертить я начал ещё в санях, на обороте его визитной карточки.

Отказаться от новой затеи я никак не мог. Пора создавать новый аппарат!

* * *

Доску с чертежом я положил Шамшеву на верстак в тот же вечер. Нарисовал я помост на двух рычагах, длинном и коротком, а сбоку столбик с коромыслом и бегунком.

— Сами чертили, барин? — спросил Шамшев, повертев доску. — Оно и видно.

— Фунт на коромысле держит десять фунтов на помосте, — объяснял я, ничуть не обидевшись. — Бегунок довесит остальное, а где на нём ни встань, хоть с краю, хоть посередине, вес выйдет один.

Коромысло с бегунком я помнил по поликлинике. Там, откуда я пришёл, такие весы стояли в каждом кабинете, и за тридцать лет я взвесил на них тысячи больных. А что прячется под помостом, мне за всё это время ни разу не пришло в голову узнать, и рычаги пришлось додумывать самому.

— Рычаг ещё Архимед знал, — буркнул Шамшев, однако доски из рук не выпустил. — На гвоздях у вас всё завязнет. Призмы надобны, как у аптекарских весов, и сталь под них добрая. — Потом он ещё раз поглядел на моё коромысло и хмыкнул. — А насечки вы, барин, нарисовали на глазок. Их я сам размечу, тогда одной гирькой хоть быка свесим.

Спорить я не стал, насечки у Шамшева выходили вернее аптекарских.

Следующие три дня он почти не выходил из мастерской. Евсей Мироныч, старик-лудильщик с Охты, что ведал у нас котлами, носил ему щи прямо к верстаку, а Ртищев по вечерам заглядывал в дверь и докладывал мне, что мастер ругается сам с собой и, стало быть, дело идёт.

В субботу утром я застал в мастерской помост из дубовых досок. Под ним ходили два железных рычага на призмах, которые Шамшев выточил из последнего прутка аглицкой пружинной стали. После разрыва с англичанами новой ждать было неоткуда, и пруток этот он берёг пуще глаза. Сбоку на столбике качалось коромысло, и по его насечкам ходил медный бегунок.

Сперва Шамшев поставил на помост пудовую гирю, в угол, потом на самую середину, и бегунок оба раза вставал на одной насечке. Ради этого я и городил два рычага вместо одного. Фунт туда или сюда для мешка с мукой пустяк, а у Зосима за этим фунтом стоит вода. Колёсики под помост я попросил приделать сразу, чтобы весы можно было катать по палате от койки к койке.

Гришка, приехавший со мной, полез на помост первым и, увидев, где встал бегунок, надулся. Устинья кормила его за двоих, и весу он ждал богатырского, а вышло три пуда с четвертью.

— Теперь вас, Евсей Мироныч, — сказал я.

— Меня, старика, на весы, как борова на ярмарке? — Мироныч попятился к горну. — Помру, барин, тогда и вешайте.

Шамшев вытер ладони о передник и долго не сводил глаз со своего помоста.

— Купцы за такие весы с руками оторвут, — сказал он. — Воз сена одной гирькой свесить — это ж, барин, новый товар двору.

— Первые весы поедут в Мариинскую, — ответил я. — А купцы подождут до вторых.

— Подождут, — согласился Шамшев и вдруг прищурился. — А винт ваш для французской трубки я обдумал, барин. Дерево на резьбе в первый же мороз треснет, стало быть, муфту надо ставить медную и притирать её на масле, чтобы стык не гудел.

Имя своё на клейме Шамшев отрабатывал с лихвой.

Весы ещё предстояло везти в Мариинскую, и я заранее предвкушал лицо Фомы Игнатьевича, нашего скупого смотрителя, когда он узнает, что достанутся они больнице даром.

За одну неделю у моего двора появились заграничный заказ и новый товар, а Штосс впервые за осень закрыл свою тетрадь и не вздохнул. Задаток за книгу покрывал ту самую треть, что набиралась в шкатулке у Насти, и сафьяновая крышка так и осталась закрытой.

* * *

В субботу вечером ко мне на Кирочную явился барон. Шубу он скинул Гришке на руки ещё в сенях и вошёл в кабинет румяный с мороза, потирая ладони.

Настя выглянула из гостиной, увидела отца и прищурилась.

— Папенька, вы что-то затеяли?

— Угадала, душа моя. — Барон подмигнул ей и повернулся ко мне. — Засиделся ты, Михайло, над своими трубками. Да и меня Дарья Гавриловна дальше Литейной не выпускает, всё сердце моё бережёт. Давно мы с тобой никуда не выбирались. Предлагаю размять кости!

Сердце барона я третий год держал на наперстянке, и в этом Дарья Гавриловна была со мной заодно. Слова про кости мне не очень понравились.

— Неужто опять к Клыкову, на охоту?

Барон хитро ухмыльнулся и покачал головой.

— Не-е-ет, — протянул он. — У меня совсем другая идея!

— Шпага, Михайло! — Барон выбросил вперёд правую руку и шагнул в выпад, так что под ним скрипнули половицы. — Фехтовальная зала!

Я невольно привстал из-за стола. При грудной жабе барона выпады были ему опаснее любой шпаги, и лучше меня этого не знал никто в Петербурге.

— Не пугайся, сам знаю, что не мальчик. — Барон выпрямился