Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Давно у нас такого праздника не было. Да чего уж тут… Это, выходит, первый наш праздник в этом доме, не считая свадьбы, — произнесла она.

Действительно. Именины в своём доме я праздновал впервые. Но лучшего подарка, чем двадцать пар сапог для моих солдат, в тот вечер мне никто сделать не мог.

* * *

Спал я в ту ночь часа три. На рассвете я вывел своих на бег вокруг собора, по свежему снегу, в одних рубахах, и пар от моей команды поднимался выше ограды. Сухое платье и шинели лежали стопой на крыльце, и после третьего круга я собирался гнать всех одеваться.

Минька, по обыкновению, шёл первым. Антип, отдуваясь, держался у него за спиной и впервые на моей памяти не хрипел. Дятлов у калитки считал круги и выкрикивал их на весь двор.

На третьем круге у полковой канцелярии остановились сани.

Из саней вылез генерал в распахнутой шинели, курносый, в отца, и я узнал его раньше, чем Дятлов успел крикнуть «смирно». Великого князя Константина Павловича Романова я видел в Тильзите, когда он ехал за государем по главной улице.

Брат императора. Спутать его с кем-либо было трудно.

Рекруты мои кое-как сбились в строй, в мокрых рубахах, с паром над головами. Дятлов вытянулся у столба, и ус его дрожал.

Великий князь прошёл вдоль строя, не глядя на людей. Посмотрел на жердь между столбами и на канат в снегу, потом заглянул в светлицу, где у двери висел лист с солнцем над нарами, который нарисовала мне Настя, а поперёк на верёвке висели онучи. Из кухни уже пахло кашей с печёнкой, и он брезгливо потянул носом.

— Это что ещё за богадельня в гвардии? — спросил он негромко. — Кто здесь лекарь?

— Я, ваше высочество. Лекарь Салтыков. Рекрутов этих мне отдали до Пасхи по распоряжению Якова Васильевича Виллие, и на Святой неделе их обещал смотреть государь.

— Лечит пусть Виллие, — отрезал великий князь. — А смотреть государь будет гвардию. Богадельню я ему показывать не стану. — Он ткнул перчаткой в канат, потом в мокрые рубахи. — Солдат у вас по снегу бегает в исподнем и требуху жрёт, а ружья месяц в руках не держал. Котёл вылить, канат снять, — бросил он через плечо адъютанту. — Рекрутов к вечеру раскассировать по ротам, на общий котёл и в строй.

Савка в строю стоял крайним, и я видел, как у него опустились плечи.

Великий князь повернулся ко мне.

— А вас, господин лекарь, чтобы к полудню в слободе не было. Ни вас, ни вашей требухи. Вам ясно?

— Ясно, ваше высочество, — ответил я. — Позвольте только людям одеться. На таком ветру мокрые рубахи к вечеру уложат мне половину команды в горячку, и раскассировать вам будет некого.

Константин Павлович дёрнул щекой, однако махнул перчаткой, и Дятлов гаркнул так, что с ограды посыпался снег. Рекруты кинулись к крыльцу, к стопе сухого платья и шинелей, а я получил минуту, чтобы сообразить, с кем спорю.

Двадцатилетним цесаревич прошёл с Суворовым Италию и Альпы, и за тот поход покойный государь пожаловал ему этот титул. Спорить с лекарем ему было легко, зато со стариком Суворовым, как я рассчитывал, куда труднее.

— И ещё позвольте одно слово, ваше высочество, — сказал я, когда последний рекрут натянул шинель. — Слово это Суворова.

— Говорите, — велел он и прищурился.

— «Бойся богадельни». Так Александр Васильевич звал госпиталь. — Я показал рукой в сторону полкового лазарета. — Туда эти двадцать к Рождеству и легли бы. Прошлой зимой из сорока таких же рекрутов к Пасхе схоронили одиннадцать, и в полковой книге аккуратно записано, кого и когда. «Солдат дорог, береги здоровье» — это тоже он писал. Вот я этих двадцать и берегу.

— Суворова мне читать будете? — Он шагнул ко мне, и адъютант у него за спиной замер. — Я с ним через Альпы шёл.

— Оттого я вам его и читаю, — не опуская взгляда, ответил я.

Цесаревич долго смотрел на меня, и курносое лицо его понемногу наливалось краской.

— Там у него дальше и про немецкие лекарства сказано, — проговорил он наконец. — Тухлые, мол, да вредные. Это вы мне тоже прочтёте?

— Лекарств мои рекруты почти не видят. Каша с печёнкой да бег по снегу.

Про железные пилюли аптекаря Лемке, природного немца, я благоразумно промолчал.

Константин Павлович хмыкнул и повернулся к крыльцу, где мои рекруты, уже в шинелях, снова сбивались в строй, и ткнул перчаткой в крайнего.

— Ты! — прикрикнул князь. — Кормят тебя тут или мучают?

— Кормят, ваше высочество. — Савка сглотнул и уставился в снег. — Я и жене так отписал. Лекарь сказал, к весне я крепче всех буду.

— Крепче всех, — повторил цесаревич и усмехнулся одним углом рта. — Поглядим.

Усмешка пропала, как только он снова повернулся ко мне.

— На Масленой я поведу их сам. Двадцать вёрст с ружьём и ранцем, в полной амуниции. Отстанет хоть один, и богадельню вашу я разгоню, а Виллие мне тогда не указ.

— Бегать им позвольте в рубахах, — попросил я. — Шинели будут ждать на крыльце, одеваются они сразу после бега. В мокром мундире солдат к ночи ляжет в горячке, а мне на Масленой надо показать его вам целым.

— Хитёр, — сказал он и помолчал. — Рубахи пусть. Только ружьё каждый день по два часа. Гвардеец ружья из рук не выпускает.

— Ружьё мне даже кстати. Десять фунтов на вытянутых руках растят силу не хуже каната.

— Котёл оставить, — бросил он адъютанту и пошёл к саням, а у полозьев обернулся. — Масленая неделя, господин лекарь. До Пасхи я ждать не стану.

Сани развернулись у канцелярии и ушли к Литейной. Дятлов перекрестился на собор, и следом за ним, не сговариваясь, перекрестились все мои двадцать.

Полковник Ветлугин примчался в санях, когда полозья цесаревича уже скрылись за углом, и уставился на меня.

— Что тут было?

— Смотр, господин полковник, — ответил я. — Нам его перенесли на Масленую.

Ветлугин открыл было рот, посмотрел на меня ещё раз и ушёл в канцелярию, хлопнув дверью.

Двадцать вёрст к Масленой я и сам назначил своим ещё в октябре, только шли бы они с песком в ранцах и с привалами. Теперь пойдут в полной амуниции, на глазах у цесаревича, и за одного отставшего заплатят все.

Железу, чтобы поднять кровь, нужно месяца два, а то и три, и пилюли Лемке успевали к Масленой впритирку. Котёл свой я всё-таки отстоял, и с понедельника рекруты мои бегали на версту больше, а после бега по два