Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Теперь, Михаил Алексеевич, свататься он хочет, — прибавил Гришка. — Спрашивает, к кому идти.

— К барыне, — ответил я. — Глаша теперь её.

Глаша, подававшая в это время Насте чай, залилась краской и едва удержала чашку.

Список гостей Настя положила передо мной за поздним чаем, и на четвёртой строке я споткнулся. «Веженская Елизавета Юрьевна».

Её я когда-то излечил от сифилиса.

Прошлой зимой, у Хотяинцевой, вдова сказала мне, что ежели понадобится человек, дверь, слово или подпись, я должен прямо написать ей. Написать я так и не собрался. Покойный муж её тридцать лет просидел по комиссариатской части на сукне и коже. Сапоги для моих рекрутов, выходит, надо было искать как раз у его вдовы.

— Завтра попрошу, — сказал я вслух.

— Кого и о чём? — Настя подняла голову.

Пришлось мне рассказать ей всё, от долга до сапог. Слушала Настя молча, только улыбалась всё шире.

— Наконец-то, — отозвалась она. — Почти год вы её томите.

Просить я не любил. Только просить мне на этот раз предстояло не за себя.

А долг мне вернуть вдова, как я помню, очень уж хотела.

* * *

Именины мои пришлись в этом году на пятницу, и стол у нас вышел рыбный. С утра Дарья Гавриловна прислала Насте на подмогу Матрёну, старую няньку барона, и та взялась за нашу кухню. Из кабинета я слышал, как Устинья два часа держала оборону у печи, а потом обе так дружно бранили стерлядь, что Гришка боялся сунуть за дверь нос.

Касьян затопил печи с четырёх утра, и к приезду гостей в зале стояло такое тепло, что я велел приоткрыть форточку.

Гости съехались ко мне к трём часам, все свои. Бутурлины привезли мальчиков и Готье, Андрей приехал с Елизаветой Карловной, следом явились Мейер, Штосс и Лемке, а Жадовский ворвался последним из мужчин и с порога спросил, правда ли, что у меня в слободе солдат кормят требухой. Сергей прибежал прямо из полка, в мундире.

Анну Гавриловну Настя усадила за столом ближе к печке, в покойное кресло, чтобы до самого чая ей не пришлось вставать. Елизавета Юрьевна Веженская приехала последней, в тёмно-сером, и локон у неё, как всегда, лежал на скуле. Мне она подала руку, и по её глазам я понял, что разговора она ждёт не меньше моего.

Подавали уху и кулебяку с визигой, а следом ту самую стерлядь, которую Матрёна с Устиньей в конце концов поделили. Потом Гришка внёс поднос с солдатскими жестяными мисками, и за столом стало тихо. Про эту кашу я не знал ничего.

— Гвардейская каша, — объявила Настя. — Гречневая, со снетками, на конопляном масле. Лаптев через Гришку передал, как варит.

Барон попробовал с ложки, нахмурился, попробовал ещё раз и протянул миску Гришке, глядя при этом на меня.

— Да это лучше вашей стерляди! — загремел он. — Ещё!

— Вкуснее моей пресной курицы, — призналась фрейлина Хотяинцева. — Сударь, запишите меня к себе в рекруты.

На сердечном краю стола, где всё солили вполовину, Настя посадила их рядом. Сперва они ворчали каждый сам по себе, а к пирогам сошлись на мне.

— Двадцать лет я ел солёное, — пожаловался соседке барон. — А зять посадил меня на пресное.

— И меня, Пётр Кузьмич, — вздохнула Хотяинцева. — Мой повар плачет.

— Тогда выпьем за зятя! — Барон поднял бокал с клюквенным морсом. — За зятя, который не даёт нам соли!

Жадовский, по своему обыкновению, рассказывал всем и обо всём, и к концу обеда весь стол знал от него, что моя жена рисует солдатскую кровь.

— Кармином, Аполлон Гаврилович, — поправила его Настя. — И немножко киноварью.

— А правда ли, что вы вчера истопника не взяли, оттого что он кашлял? — спросила меня через стол Хотяинцева. — Мне Матрёна сказывала, пока шубу с меня снимала.

— Правда, Анна Гавриловна.

— Тогда я пришлю к вам своего нового повара. — Она постучала веером по столу. — И записку от вас хочу, как у Салтыковых, что человек здоров. Иначе я его к себе на порог не пущу.

К Рождеству такую записку при найме станут спрашивать, я не сомневался, на всей Литейной, и писать её придётся не мне одному.

Кажется, я совершенно случайно изобрёл «профосмотр».

После обеда Анна Гавриловна велела подать себе бумагу и открыла книжку ставок. Дамы ставили на моих дохляков или на гренадер Голенищева, по рублю и по полтине, а Андрей, разложив листы по порядку, вёл им счёт. Вдова Веженская поставила на рекрутов десять рублей.

— Я ставлю на тех, кого все списали, — сказала она и посмотрела на меня.

Что она имела в виду, за столом понял один я.

Поговорить мне с ней удалось только у окна, за чаем, когда барон усадил Готье за шахматы.

— Почти год я хожу у вас в должницах, сударь, — сказала Веженская негромко. — Мне это надоело.

— Я собирался вам написать.

— Лжёте.

— Лгу, — признался я. — Зато прошу теперь. Мне нужен сапожник, Елизавета Юрьевна. И честная кожа на двадцать пар.

Она рассмеялась так громко, что от шахмат обернулся Готье.

— Я вам двери в Сенат предлагала, а вы просите сапожника!

— Двери подождут. В казённых сапогах мои рекруты весной сорока вёрст не пройдут, им и пяти хватило.

Веженская перестала смеяться и долго смотрела в тёмное окно.

— Покойный муж тридцать лет принимал кожу для казны, — проговорила она наконец. — Верил он из всех кожевников одному. Тот единственный казну не обвешивал, оттого его после мужа от подрядов и оттёрли. Ко мне он до сих пор ходит на Пасху с поклоном. В понедельник будет у вас.

— Благодарю вас, сударыня.

— Сапоги я долгом не считаю. — Веженская подняла ладонь. — За жизнь сапогами не платят, сударь. Долг мой так при мне и остаётся.

— Тогда прошу ещё одного. — Я понизил голос. — Сундуки вашего мужа всё у вас?

— Стоят, где стояли. Родня на Покров опять приезжала, ласковая. Всё об этих сундуках спрашивали.

— Пришлите их мне. Теперь я знаю, что в них искать.

— Что же?

— Сколько казна платила за солдатский сапог. И сколько из этих денег доходило до солдата.

Локон на скуле у неё чуть дрогнул, и с минуту она молча меня разглядывала.

— Пришлю, — кивнула Веженская. — Завтра же.

Разъехались гости за полночь, и Настю я нашёл в пустой зале. Она сидела, сбросив туфли, перед горкой солдатских мисок на